Латышский историк: не надо иллюзий — советское время в Латвии не кончилось

— В год столетия нашей страны я в первую очередь хочу услышать ваши мысли о том, сколь качественно у нас изучается история Латвии, и о том, в какой ситуации сейчас пребывает историческая наука Латвии.

— Полагаю, что в год столетия Латвии сказать что–либо радостное в этой связи не смогу. Историки на волне столетия участвуют в различных проектах, выполняют государственный заказ. Но что будет потом, когда столетие пройдет? На мой взгляд, положение исторической науки Латвии критическое. Потому как ее финансирование трудно назвать даже ничтожным. Оно смешное. Исследователи получают по 300 евро или меньше того в месяц. Отсутствуют также исследовательские программы.

Векторы связаны с грантами. Если попадаются крупные проекты, то это работа на несколько лет, и тогда там имеются какие–то деньги. Однако исследовательская деятельность происходит также и в архивах, музеях, они издают ежегодники. Национальный архив издает журнал «Архивы Латвии». Но по части публикаций исследовательская деятельность в годы после кризиса еще не обрела тот уровень, какой у нее был до кризиса.

В 1998 году была создана комиссия историков при президенте государства. Были обозначены четыре направления исследований (первая советская оккупация, время германской оккупации, Холокост и вторая, послевоенная, советская оккупация), и тогда было также финансирование. Хотя те 200 латов, которые тогда платили за авторский лист после девяти месяцев исследовательского труда, и по тем временам были мизерные деньги.

Приехал из Швеции историк Карлис Кангерис и удивлялся: что же вы эти девять месяцев кушаете? Ему, человеку с Запада, это было непонятно. Он считал, что сперва деньги, а потом — исследование. Но, как бы там ни было, комиссия активно работала, издавались ее статьи. На данный момент изданы 28 томов.

Однако пару лет назад поменялись направления исследований. Добавилось то, что связано со столетием Латвии. Основание латвийского государства, освободительные сражения, становление латвийского государства… Но во время кризиса бытовала мысль, что история кончается где–то в шестидесятых годах. Даже не в пору восстановления независимости Латвии.

— В этом году комиссии историков при президенте исполняется двадцать лет. Но разве сделано то, что обещано: исследовать две оккупации, создать итоговое сообщение?

— За последние 20 лет при том финансировании, какое было, эта комиссия историков была не в состоянии покрыть белые пятна истории. Многое осталось неисследованным. Хотя бы движение национальных партизан после войны, также то, что касается борцов за свободу Латвии, диссидентов…

Бытовало даже мнение, что история последних пятидесяти лет — это вовсе не история, а политика.

Двадцать пять у нас тут бытовала аллергия на советское время. Об этом не говорили, в Латвийском университете не было курсов лекций.

— Эту аллергию можно называть также страхом перед самооценкой в связи с прежним режимом.

— Как бы там ни было, на академическом уровне это не исследовалось. Единственной, кто это время изучал, была профессор университета Страдыня Дайна Блейере. Она более–менее исследовала деятельность Коммунистической партии. Но системное исследование советского времени стало актуальным лишь с 2014 года, со времени создания комиссии по научному исследованию деятельности КГБ. Возможно, интерес к советскому времени прорезался именно благодаря этой чекистской комиссии.

…Исследования локальной истории имеются, но системно советское время не изучалось. Центр документирования последствий тоталитаризма (ЦДПТ) это дело до конца так и не довел.

— Тогда надо согласиться с людьми, которые считают, что советское время из нашей политики никуда не делось.

— Да, оно не кончилось. И Вторая мировая война не завершилась, последствия Второй мировой не иссякли. Последствия советской оккупации не исчезли. Мы свою историю на зубок как следует не пробовали. Мы не говорили о коллаборационизме.

— А устраивались ли в нашем обществе более–менее серьезные дискуссии о коллаборационизме?

— Одна дискуссия состоялась на исходе лета в 2014 году в Рижском пространстве искусств. Ее организовали поэтесса Лиана Ланга и филолог Иева Калниня. Участвовали историк Ритварс Янсонс, я, музыкант, поэт и живописец Валдис Аталс, прозаик и переводчица Рудите Калпиня, а также юрист Эгилс Левитс.

Как раз Левитс подчеркнул то, что для этого посттоталитарного общества существенно важно. Он обозначил несколько шагов: выяснение истины, во что в случае Латвии включается также публикация «мешков КГБ»; признание содеянного; сожаление о содеянном виноватым лицом; искупление содеянного в виде какого–либо положительного действия (не только слов); прощение со стороны жертв, уважая также право жертв не прощать; в итоге, если состоялось прощение, примирение.

Чтобы мы могли, как говорится, жить дальше. Но последствия коммунизма мы не преодолели. Значительная часть как была, так и осталась homo sovjeticus.

…Думаю, что в истории Латвии имеется еще много вещей, которые подлежат исследованию. У нас нет исследователей Средневековья. Молодые выбирают это направление неохотно… Ведь там надо знать латинский язык. А на факультете латинский язык читают лишь на уровне ознакомления. В изучении Средневековья у нас сейчас вакуум.

На историческом факультете Латвийского университета Илгварс Мисанс пытается завести эти процессы, также мои бывшие коллеги Маргарита Барздевича, Марите Яковлева, Андрис Леванс, Густавс Стренга смотрят в эту сторону. Однако таких специалистов у нас мало.

Кроме того, у нас сейчас фактически нет исследователей истории Российской империи. Анита Черпинска, которая писала диссертацию о войне 1812 года, — фактически единственный исследователь времен царской России. Кроме того, чтобы изучать это, а также советское время, надо знать русский язык, а молодые исследователи его не знают.

— Имеются ли в свете того, о чем говорим, какие–то эпизоды истории Латвии, которые в исследовательском процессе «подметаются под ковер»?

— Считаю, что было большое давление, чтобы мы не изучали именно чекистские темы (темы чекистов, номенклатурных работников компартии). В конце прошлого года Госинспекция данных наехала на нас в связи с отображением данных этих номенклатурных работников, связывая это с защитой персональных данных. Мы считаем это прямым наездом на научно–исследовательскую свободу.

— Я бы сказал грубее — власти независимой страны прикрывают задницу бывшего режима. Я состоял и в компартии, и в комсомоле. И не собираюсь это скрывать. А то, что вы называете исследовательским процессом, я хотел бы видеть наяву также как некий процесс очищения.

— Еще категоричнее это можно было бы назвать цензурой в нынешних обстоятельствах. Мы в комиссии это чувствуем. Нас кидали от министерства к министерству. От Министерства образования и науки к Министерству юстиции, потом опять в Минпрос. Более года не выделяли финансирование. Это прямое давление. Эти вопросы решали чиновники и политики.

— Мое мнение тут однозначно — документы КГБ, а также содержание «мешков КГБ» уже давно должны были быть общедоступны полностью. Комиссия ведь была создана для того, чтобы с юридической, исторической и правовой точек зрения изучить, какое влияние КГБ оказал на жителей Латвии.

— Все говорят — «мешки КГБ», «мешки КГБ»… Но ведь были не только КГБ и «мешки КГБ». Инициатором и руководителем всего была Коммунистическая партия Латвии. Да, приказы приходили из Москвы. Но КГБ был исполнителем.

Что я этим хочу сказать? В 1991 году после августовского путча это наследство КГБ перенял Государственный архив Латвии. Это были огромные комплексы документов: уголовные дела КГБ (53 000), фильтрационные дела (58 000) и другое. Второе — «мешки КГБ» переняли Верховный совет и созданные им комиссии (после создали ЦДПТ), эти мешки отдали им.

В свою очередь Министерство внутренних дел переняло общую библиотеку КГБ с почти что 9 000 сохранными единицами, приказы КГБ СССР и КГБ ЛССР. В ЦДПТ хранятся лишь копии этих приказов. Наследие КГБ было разделено между несколькими институциями.

— С какой целью? Представляется, что никто из вас пока не может освоить эту информацию во всей возможной полноте.

— Именно так. Но я не знаю, было ли такое намерение. Однако в международной архивной практике бытует принцип, согласно которому документы, созданные одной институцией, хранятся в одном месте. Он был нарушен. Второе — закон об архивах не предусмотрел, что Госархив должен забирать документы специальных институций. У министерств было право хранить эти документы по своему усмотрению. В–третьих, я полагаю, что в 1991 году депутаты Верховного совета были весьма необразованными для того, чтобы понять суть — эти документы должны перениматься в целом.

— Однако, несмотря на разного рода препятствия, комиссия все же успела кое–что сделать.

— Конечно! Четыре толстых тома. И множество неопубликованных исследований. И я полагаю, что Карлис Кангерис в итоговом сообщении, образно выражаясь, сообщит, сколько килограммов написано и изучено. Но, повторюсь, неоспоримо то, что документы должны находиться в одном месте. Однако база данных «Дельта» передана в архив кинофотодокументов.

Те исследователи, которые трудятся в помещениях ЦДПТ или Бюро защиты Сатверсме, не могут сравнить, скажем, уголовные дела, которые находятся здесь, на Сканду, 14, с теми, которые рассыпаны по разным хранилищам в Риге.

— И все–таки — почему все еще необходим «политический выбор» в связи с публикацией «мешков КГБ», документов бывшего режима?

— У меня имеется свое субъективное мнение. На протяжении всех лет работы в комиссии эти дела агентов, их карточки были инструментом политического шантажа.

— Как ни странно, я, непрофессионал, тоже считаю это главной причиной.

— Это главное, чтобы не допускать определенных людей до корыта, не пускать их в депутаты, чтобы иметь возможность на них влиять, манипулировать ими. Известны около 400 дел по факту сотрудничества, но лишь 15 человек признались в нем. А те, в распоряжении которых находится эта сенситивная информация, как раз и являются теми, кто контролирует политическую среду Латвии. В итоге мы там, где мы есть.

Во–вторых, эти дела следует передать в архив, чтобы они были доступны исследователям. Вот вскоре, 25 мая, со всеми вытекающими из него реальностями вступит в силу документ ЕС о защите личных данных. В 153–й статье этого документа оговорено, что эти данные могут быть использованы в исследовательских, публицистических, беллетристических целях, но более подробное решение вопроса оставлено национальному законодательству.

Виктор АВОТИНЬШ.