Каменный гость

Он, каменный, грустный и молчаливый, стоит в центре города. Падает снег, льет дождь, жарко опаляет солнце — каменный РАЙНИС молчит и смотрит куда–то в землю. Я каждый раз пробегаю мимо, но в спешке поднимаю глаза на грустную статую и мысленно обмениваюсь с нею парой фраз:

— Не расстраивайтесь так… Почему вам так грустно? Вам кажется, что о вас забыли?..

У меня в этом городе несколько таких особых, торжественно–грустных мест — с силуэтами людей, которые когда–то здесь жили, страдали, любили, гордились, отчаивались, творили историю… РАЙНИС — задумчиво присевший каменной глыбой на Эспланаде — первый из них. Я еще помню из детства, как торжественно собирались вокруг каменного поэта школьники с алыми галстуками и трудящиеся с разноцветными шарами. Они читали стихи и слушали речи, потом кушали мороженое или рассматривали звезды в окомсомоленном кафедральном соборе и вежливо вспоминали силуэт поэта и имя — Райнис, Райнис… Еще не так давно делом чести было для латвийцев собраться у Райниса на митинг. И каменная статуя видела перед собой другие, уже не советские лица — мороженое никто не ел, но все гневались, переживали, пытаясь поправить то, что поправить нельзя: ход истории, тяжелую, иноземную поступь истории по своим судьбам…

Но и это прошло. Теперь каменный Райнис одинок в своем молчании. Перед ним на площади веселая и радостная сцена, здесь собирается множество рижан. Когда я смотрю сквозь эту сцену, встав спиной к Бривибас, я вижу, что Райнис в этой инсталляции всего лишь деталь. От этого мне становится еще более жаль его. И когда иностранные туристы присаживаются у подножия поэта переобуться — тоже жаль. Вот поэтому — так думаю я — Райнис загрустил. Это не его эпоха. Не его время. Ему казалось, что его — когда он окончил петербургское высшее учебное заведение и захотел революции. Не для России, нет, что ему до России — но для Латвии, и для избавления не от русских, нет — что там в Латвии было русских тогда, — а от немецких рыцарей. От немецкой непобедимой бульдожьей хватки.

АСПАЗИЯ молча утирала слезы, когда ее великий муж, великий поэт, скитался в ссылках по Псковской и Тверской областям. А в Швейцарии ему стало все равно — будет революция или нет, хотелось домой, на родную землю, хотелось услышать шепот моря, хотелось серых дорог Курземе и каменных крестьянских домов по обочинам. Вей, вей, ветерок. Вей, вей над любимой родиной… И дома, в независимой буржуазной Латвии, счастья тоже не было. И в дневнике поэт, позже превратившийся в каменную статую, писал, что никто его не понимает, что хочется уехать или покончить с собой.

И все–таки он прекрасен в своей монументальности и печали, мой любимый каменный гость… И еще одна капелька грусти и подтверждение того, что счастья нет и не может быть как постоянной величины на земле. Карлис ЗЕМДЕГА, прекрасный скульптор, который очень любил Райниса и задумал эту статую, умер за два года до того, как его замысел был претворен в жизнь…

Другая статуя, перед которой я останавливаюсь, затаив дыхание, — огромная высокая фигура шагающего куда–то вдаль человека с открытым, честным лицом. Это около здания Дома конгрессов. Серый камень молчаливо, негодующе оскорблен. Он незамечаем. Мимо него проходят, не поднимая головы, не интересуясь, кто он. А он — это писатель Андрей УПИТ. Этот серый камень не интересен более, потому что творил и писал Упит в советское время, верил в светлое будущее, в равенство для всех. Но «робежниеки» вернулись, и вернулась богатая госпожа. Ни одного цветочка не видела ни разу я у шагающего вперед, в светлое будущее, Андрея Упита.

Удивительные кувырки совершает история: автор статуи, скульптор Альберт ТЕРПИЛОВСКИЙ, наверняка тоже почувствовал это на своей судьбе. Его памятник ЛЕНИНУ с Бривибас выносился под крики «ура», а памятник красным латышским стрелкам и сегодня с большим уважением упоминается в туристических маршрутах.

— Здравствуйте, Андрей Мартынович, теплого вам дня, не замерзайте, — говорю мысленно я, проходя мимо каменного Упита…

А теперь — о самом любимом. О тайне, которую я ношу в своем сердце. Оказавшись на Тейке, проходя по улице Бривибас, в ничем не примечательном месте я обязательно сворачиваю в самый обыкновенный проход в глубь дворов. Здесь, за высоким деревянным забором, я останавливаюсь на несколько минут. Что–то возвышенное, великое и удивительное входит в мою жизнь. Передо мной — высоко, на постаменте — врезается в небо гордый каменный всадник. Первый русский император, русский царь ПЕТР I.

Это загадка для души любого русского человека: здесь, на задворках, на дворе автосервиса — величественный каменный гость. Он прекрасен. Он горд в своем прыжке на коне. Он полон огромной энергии, как будто прямо в эту минуту прорубает окно в Европу, точнее — выламывает Руси хребет, заставляя прогнуться под торжествующий Запад, заставляя принять его обычаи и культуру: насильно отойти от Святой Руси — и создавать новую, европейскую империю… О император, я не верю, что ты долго пробудешь здесь, на дворе автосервиса.

Я закрываю глаза и представляю себе, как в 1905 году открывался этот памятник, как прибыла царская семья, как тысячи гостей со слезами на глазах смотрели на белую ткань, скрывающую тебя от собравшихся. Всей Прибалтикой собирали русские рубли на его открытие. И более всех давали латыши, потому что любили царя и благодарили, что хоть сколько–то снял он немецких рыцарей с их шеи и что учились теперь латыши в университетах Российской империи и становились ее офицерами… Потому и поставили этот красивейший памятник в центре Риги — почти на том самом месте, где теперь стоит памятник Свободы.

Потом началась Первая мировая, каменную статую эвакуировали, как и сотни тысяч людей, и она утонула — как множество русских кораблей под снарядами немецких крейсеров. Петр I был спасен и возвращен в Ригу спустя пятнадцать лет. Теперь его хранит здесь, на дворе автостоянки, предприниматель Евгений ГОМБЕРГ. И император ждет своего часа.

А пока я, как и многие рижане, буду приходить сюда иногда, как бы ненароком, чтобы увидеть Петра Великого и поразиться этому чуду — этому каменному всаднику, который, кажется, в прыжке вот–вот спрыгнет с пьедестала и промчится по городу со своей гордой осанкой. А может быть, он так и делает по ночам? Может быть, ночью он мчится по городу на своем коне? А Райнис задумчиво сходит со своего пьедестала на Эспланаде и отправляется к каменному Упиту — где они горячо переживают за судьбу латышского народа, спорят, доказывают друг другу, какой путь лучше и куда стремиться.

«Все может быть, все может быть», — думала я, возвращаясь на Бривибас из таинственного двора с каменным Петром. Петр внимательно смотрел вслед…

Ника ПЕРСИКОВА.

11 сентября 2014. №37