Однако в самый разгар подготовительных работ ситуация внезапно изменилась. Дело в том, что за право поставить такой фильм стал бороться еще один режиссёр — 46-летняя Татьяна Лиознова.

Она связалась с Семёновым и заявила, что снимать фильм по его сценарию будет именно она. Но Семёнов её расстроил: «Я уже продал сценарий «Ленфильму», так что — увы!» Лиознова сдаваться не собиралась, она так упорно настаивала на своём, что в итоге Семёнов не выдержал — отозвал сценарий из «Ленфильма» и передал его Лиозновой. Её имя было уже известно массовому зрителю по картинам «Евдокия» и «Три тополя на Плющихе» и она по праву входила в число самых кассовых режиссеров советского кино.

Поскольку Татьяна Лиознова всегда славилась своей дотошностью, актёров для своей картины она подбирала с невероятной точностью — образ должен был совпасть на все 100 %. Например, Юлиан Семёнов был уверен, что Штирлица может сыграть только Арчил Гомиашвили. Ассистенты режиссёра настаивали на Олеге Стриженове. Пробовался на роль и Иннокентий Смоктуновский. Однако он тогда жил в Ленинграде, а съемки должны были вестись в течение двух лет. Актера это не устроило, и его кандидатура отпала.

Главной конкуренткой Екатерины Градовой, сыгравшей русскую радистку Кэт, была Ирина Алферова.

На роль жены Штирлица пробовались и ленинградская певица Мария Пахоменко, и Светлана Светличная, которую позже утвердили на роль Габи, влюбленной в главного героя. Ну а женой советского разведчика было суждено стать актрисе Театра Вахтангова Элеоноре Шашковой, которую привели на площадку за день до съемок.

В фильме могла появиться и великая Фаина Раневская. Чтобы как-то очеловечить образ разведчика, «утеплить», смягчить слишком уж серьезного героя, режиссер решила ввести еще одного персонажа, которого не было ни в книге, ни в сценарии, — фрау Заурих. Лиознова попросила Юлиана Семенова написать пару сцен с участием старой немки, надеясь, что ее сыграет Фаина Георгиевна. Семенов нехотя что-то сочинил — получилась жуткая ахинея. Татьяна Михайловна сразу решила, что в процессе съемок все сделает по-своему.

Несколько кандидатур было и на роль Гитлера, на которого пробовались два Леонида: Броневой и Куравлев. Однако фотопроба Броневого режиссера не удовлетворила, а вот у Куравлёва были довольно успешные фотопробы и он уже репетировал роль. Вот эта фотопроба

Но в конце концов Куравлев сам отказался играть фюрера: «Я этого антихриста не осилил. Моя природа взыграла и была против», — рассказывал он. Тогда Лиознова решила доверить ему роль обер-штурмбаннфюрера СС Курта Айсмана, закрыв повязкой один глаз — как объясняла Лиознова, для «смелости». Ведь именно закрытый глаз придавал образу Айсмана историю: если глаза нет, значит, он потерян в бою, а если воевал, значит, у героя уже есть боевой характер. «У тебя остался один глаз. Играть ты должен, прожигая им своего партнера», — повторяла Лиознова

А Гитлером стал немецкий актер Фриц Диц, который еще с эпопеи «Освобождение» навечно прописался в этой роли.

На роль Мюллера тоже было несколько кандидатур, к примеру, Всеволод Санаев. Но он от роли категорически отказался, заявив: «Я являюсь секретарем партийной организации «Мосфильма», поэтому фашиста играть не буду». Тогда эту роль Лиознова предложила Леониду Броневому. Как потом вспоминал сам Леонид Сергеевич, они и не думал, что будет такой успех.

Сложность ещё была в том, что Броневой актёр больше театральный. У него в то время было крайне мало ролей в кино. Он не знал как двигаться перед камерой, чтобы не вывалиться из кадра, остаться в фокусе и т.п. Лиознова позже вспоминала, что с ним было довольно трудно, актёр не знал где ему нужно остановиться. Доходило до того, что ассистенты кидались ему в ноги, чтобы вовремя остановить его и оставить в кадре.

Кстати, блестяще сыгранный им нервный тик Мюллера – результат того, что ему был тесен то ли мундир, то ли рубашка. Леонид Сергеевич вспоминает: «Мне сшили форму меньше на два размера, и она резала постоянно шею. Из-за этого я все время дергал головой. Лиознова поэтому и спросила меня: «Что это вы делаете?» – «Да мне форма режет». – «Я не к тому, что вам режет! Не сделать ли это нам краской в самых «нервных” местах?» И она нашла эти места… Кстати, это очень понравилось Захарову. Он говорил потом актерам: «Видите, как можно без слов передать нервное состояние человека?»

Попытался отказаться от роли Бормана и Юрий Визбор, но затем передумал. Чтобы создать мрачный лик фашистского бонзы, актеру вставили тампоны в нос, а мундир прокладывали поролоном, чтобы придать внушительный объем. Так как голос у Визбора был мягким и нежным, в фильме его пришлось озвучивать другому актеру — Соловьеву из Театра киноактера.

Лиознова вспоминает: «Актеры не удивлялись моему выбору, потому что очень долго перед этим репетировали. С разными партнерами… Весь выбор — это тайна моей внутренней жизни. И бесконечного погружения в сцены будущего фильма. Проигрывание в уме всей картины с разным сочетанием актеров». Первоначально в фильме предполагалась роль и для актера БДТ Ефима Копеляна. Однако так получилось, что места в актерском коллективе ему не нашлось и Лиознова предложила ему стать «голосом за кадром». Режиссер вспоминает: «Я позвонила ему в Ленинград и просила передать, что коленопреклоненно прошу его согласиться. Работать с ним было сплошным наслаждением. Он приезжал и, хотя был только что с поезда, всегда успевал побриться и переодеться в белоснежную рубашку, ни разу не изменил себе. Мы стали соратниками. Его голос звучит так, будто он знает больше, чем говорит».

Музыку к фильму, как известно, написал Микаэл Таривердиев. Однако мало кто знает, что первоначально он отказался работать над фильмом. До этого он уже писал музыку к шпионскому фильму Вениамина Дормана «Ошибка резидента», и эта работа его не удовлетворила. Поэтому в 1967 году он отказался от еще одного предложения поработать в кино про разведчиков — написать музыку к картине Саввы Кулиша «Мертвый сезон» (о чем он позднее сильно сожалел). Та же участь могла постигнуть и «Семнадцать мгновений весны». Когда Таривердиев узнал, что фильм из той же серии, что и два предыдущих, он высказал режиссеру свое твердое «нет». Но сценарий все-таки взял, прочитал его и тут же изменил свое мнение. Он вдруг понял, что фильм хотя и будет рассказывать про разведчиков, но совсем иначе, чем это было ранее в других картинах.

В процессе работы над музыкой Таривердиев написал десять песен, однако в фильм вошли только две из них: «Где-то далеко…» и «Мгновения». Восемь других пришлось выкинуть, поскольку их некуда было вставить. И, думается, правильно: за счет этого в картину удалось вставить очень много прекрасной инструментальной музыки.
Певцы под песни пробовались разные. Сначала пригласили Вадима Мулермана. Однако его кандидатуру зарубило высокое телевизионное начальство. Тогда Лиознова пригласила не менее популярного певца Муслима Магомаева, который записал все песни к фильму. Лиознова их послушала… и забраковала. Она попросила Магомаева перепеть песни в другом ключе, но певец отказался. Сказал, что никогда не под кого не подстраивается. Тогда для записи песен был приглашен Иосиф Кобзон, чье исполнение всех удовлетворило.

Когда Лиознова прочитала сценарий, который Юлиан Семенович вернул из Ленинграда, она была в шоке. В книге было много того, что ей импонировало, а в сценарии все совсем не то – на каждой странице по пять трупов. В общем, Семенов отписался и спокойно уехал в Болгарию охотиться на кабанов, поэтому Лиозновой ничего не оставалось, как засесть за работу – писать одновременно литературный и режиссерский сценарии. «Катастрофа! – вспоминает Татьяна Михайловна. – Я работала по 12 часов в сутки, не помню, спала ли. Но не скажу, что не получала удовольствия, ведь у меня были развязаны руки, к тому же, я не шла против книжного материала, а, наоборот, отстаивала его».

Правда, сцены празднования Штирлицем 23 февраля в книге Юлиана Семенова не было. Впрочем, как и встречи разведчика с женой в кабачке «Элефант». О том, что сцена будет сниматься, было решено, когда работа над фильмом шла полным ходом. Автором идеи выступил Вячеслав Тихонов. Трогательную историю про то, как разведчики вынуждены встречаться со своими женами — тайком, провожая взглядом, издалека, — ему рассказал знакомый, под одной из версий — легендарный советский разведчик-нелегал Конон Трофимович Молодый. Тихонов был глубоко впечатлён рассказом и предложил Лиозновой показать это в фильме, на примере Штирлица и его жены.

Изначально планировалось, что вместе с женой в кафе будет и сын Исаева, которого тот никогда не видел. Была даже придумана целая история – у мальчика в руках будет цепочка-брелочек, которую тот будет вертеть, а потом оставит на тарелочке. И когда встреча будет окончена, Штирлиц, улучшив момент, заберет этот брелочек в память о сыне. Однако в этой идее Лиознова усмотрела один недостаток: если в кадре будет ребенок, зритель не «заметит» женщины. Сделать акцент на любви между мужчиной и женщиной, на чувствах, которые преодолевают войну и расстояния, — в этом была задумка Лиозновой.

Эта сцена — одна из самых сложных в фильме: ее участники не разговаривают и практически не двигаются в кадре: пять с половиной минут они находятся в одной декорации без единого слова. Актеры полностью лишены инструментов выразительности, по сюжету фильма им даже нельзя показывать, что они знакомы. Особенно гениальными Лиознова считает роли жены Штирлица (ее играла Элеонора Шашкова) и человека, который ее приводит в кафе (в этой роли Евгений Лазарев). «Это потруднее, чем сыграть Штрилица, где все на него работает», — говорила Лиознова. Это роли, сыгранные без единого слова и жеста, а только глазами (в случае с женой Штирлица) и спиной (в случае с героем Лазарева)

Секрет этой сцены не только в волшебном музыкальном сопровождении, но и в «живой» актерской игре: изначально планировалось, что кадры с женой Штирлица будут снимать без участия Тихонова — к тому же, что у него в тот день был первый за все время выходной. Шашковой такая идея совсем не понравилась, она вспоминала, что не могла справиться с ролью, пока в павильоне не появился Тихонов. Вот как вспоминала эти съёмки Элеонора Шашкова:

«На съемочную площадку меня привел один из ассистентов по актерам, с которым мы работали на съемках «Двух жизней». Именно в том фильме я впервые увидела Вячеслава Васильевича, игравшего там одну из главных ролей. Он произвел на меня, тогда еще студентку второго курса театрального вуза, снимавшуюся в массовке, сильнейшее впечатление! Хотя я красивых мужчин не воспринимаю.

А на самом деле мы снимались с Тихоновым по отдельности. То, что вы видели в кадре, — монтаж. Раньше же снимали всего одной камерой и на пленку, по две сцены в день. Все было отрепетировано, обдуманно. Это сейчас сплошной конвейер! В тот день Вячеслав Васильевич пришел на съемочную площадку совершенно неожиданно. Это был его первый выходной за полгода работы, но он не усидел дома и захотел заглянуть в глаза своей экранной супруги, узнать, кто она. Пришел и сел у камеры, на уровне столика. Мы играли в полном молчании…

Съемки фильма начались в марте 1971 года с экспедиции в ГДР. Там предстояло отснять все натурные эпизоды Штирлица в Берлине, а также убийство им гестаповского провокатора Клауса. Однако последний эпизод снять на немецкой земле не удастся, поскольку наши власти категорически отказались отпускать даже в дружественную для СССР державу актера Льва Дурова. Причина: плохое поведение актера на выездной комиссии. Что это такое? В соответствии с положением, которое существовало тогда, каждый гражданин СССР, выезжающий за границу, должен был сначала пройти через фильтр выездной комиссии. В нее обычно входили наиболее рьяные слуги партии, которые в каждом отъезжайте видели в худшем случае потенциального изменника родины, в лучшем — болвана.

В ГДР киношники взяли почти весь свой реквизит, в который входил и автомобиль Штирлица марки «Мерседес» (из гаража студии имени Горького). Однако немецкие умельцы, осмотревшие этот «мерс» времен войны, заявили, что работать он вряд ли сможет: состояние, мол, отвратительное. Наши над этим заявлением только посмеялись. Но в первый же съемочный день «мерс» на самом деле заглох. Выручил группу звукооператор Леонард Бухов, который разыскал своего еще фронтового приятеля Гюнтера Клибенштайна, который коллекционировал старые автомобили. Из его коллекции и был взят напрокат автомобиль для Штирлица в очень даже прекрасном состоянии.

Были на немецкой земле и другие курьезные случаи. Например, однажды едва не арестовали Вячеслава Тихонова. Он решил прошествовать от гостиницы до съемочной площадки (благо это было недалеко) в форме штандартенфюрера СС, за что был немедленно задержан берлинцами. Те сочли его за приверженца фашизма и уже собирались препроводить в полицейский участок. К счастью, этот шум услышали члены съемочной группы, примчались к месту скандала и отбили артиста у берлинцев.

К слову, всю остальную натуру снимали на родине: в Риге сняли Цветочную улицу, в Тбилиси и Боржоми – переход Шлага через Альпы, прогулки Штирлица в лесу – в Подмосковье.

В апреле съемочная группа вернулась на родину и практически сразу приступила к павильонным съемкам на студии имени Горького. Там к их приезду уже были подготовлены к работе несколько декораций: квартира Штирлица, коридоры рейхсканцелярии, кабинет Мюллера. Съемки шли в напряженном графике, иногда по полторы смены — 12 часов. Отмечу такой нюанс: если режиссер художественного кинематографа должен был вырабатывать за смену 45—50 полезных метров, то телевизионного при тех же возможностях и условиях — 90 метров. Поэтому оператору «Мгновений» Петру Катаеву пришлось не слезать с тележки долгими часами. Причем работал он всего лишь одной допотопной камерой, которая вынуждала прибегать к помощи различных ухищрений: например, чтобы камера не тарахтела, ее накрывали телогрейкой, поскольку озвучания потом не было.

Лиознова всегда отличалась особой дотошностью в показе деталей, и «Семнадцать мгновений» не стали исключением. Другое дело, какого адского труда стоило эти детали показать. Взять, к примеру, эпизод встречи Штирлица и -Шлага, где наш разведчик кормит его супом. Как мы помним, Штирлиц открывал супницу, и вверх поднималась струя пара, на которую пастор, долгое время проведший в тюрьме, смотрел с вожделением. Так вот этот пар у киношников никак не получался: то его было мало, то, наоборот, много, что «размывало» картинку. И только после большого количества дублей наконец-то удалось снять пар так, как это задумывала Лиознова.

Не менее курьезно проходили съемки другого эпизода — Штирлиц за рулем мчащегося автомобиля. Последний раскачивали порядка десяти человек, в том числе и сама Лиознова. При этом без шуток-прибауток никак не обходилось, хотя Тихонов умолял этого не делать: ему никак не удавалось сосредоточиться и сделать умное лицо. Поэтому, читатель, пересматривая теперь эти кадры, представь себе, каких трудов стоило актеру изображать в кадре глубокомысленную задумчивость.

Директором фильма был Ефим Лебединский, который на роль статистов — тех же эсэсовцев, охранявших штаб-квартиру РСХА, — пригласил своих знакомых, причем, сплешь одних евреев. Консультант из КГБ, который однажды пришел на съемки и увидел этих статистов, внезапно возмутился: мол, как это так — в роли эсэсовцев снимаются евреи?!
— А вы что, антисемит? — удивилась Лиознова.
— Нет, но вы сами знаете, какие у нас отношения с Израилем. Вот и получится, что мы в своем фильме покажем, что евреев уничтожали такие же евреи, только в гестаповской форме.

В фильме были и другие подмены. Так, в кадре, где показывали руки Штирлица (когда он рисует бонз рейха и выкладывает из спичек фигурки зверей), снимали руки… художника фильма Феликса Ростоцкого. Спросите почему? Дело в том, что у Тихонова на правой руке была татуировка, сделанная еще в юности — «Слава». И как ни старались гримеры ее замазать, на крупных планах она все равно проступала. Чтобы не рисковать, решили снимать руки другого человека. Он же, Ростоцкий, писал шифровки за Плейшнера-Евстигнеева. Но там причина была другой: уж больно плохим был почерк у актера, чтобы показывать его крупным планом.

В одном из самых драматичных эпизодов картины — где эсэсовцы мучили ребенка радистки Кэт, вместо младенцев собирались снимать кукол, но от этой идеи отказались, так как их статичность слишком заметна. Поэтому дети в кадре настоящие. И в роли ребенка выступил не один актер, а сразу несколько — около двух десятков. В съемках были использованы новорожденные детишки из ближайшего детского дома. Они постоянно менялись, так как выдержать полный съемочный день им было просто не под силу. Снимать их можно было не больше двух часов в день с интервалами не менее пятнадцати минут для пеленания и кормления.

Зритель наверняка помнит, что эсэсовцы мучали дитя, положив его возле раскрытого окна, а по сюжету действие происходило в начале апреля. Однако на самом деле съемка происходила в студии и даже малейшего сквозняка в ней не было. Более того — там было так жарко от софитов, что дети наотрез отказывались плакать, а сладко потягивались и улыбались в камеру. В конце концов звукооператору пришлось поехать в роддом и там записывать плач на пленку. Эта запись и вошла затем в фильм.

Когда в начале 1973 года фильм был смонтирован, и его показали высокому телевизионному руководству, на голову режиссера посыпались первые упреки. Больше всех возмущались военные, которые заявили, что согласно фильму войну выиграпи одни разведчики. Возразить им Лиознова не посмела, поэтому отправилась исправлять досадную оплошность. Она включила в фильм еще несколько сот метров документальной хроники, и претензии военных были сняты.

Премьера фильма состоялась в конце лета 1973 года: с 11 по 24 августа. Все дни пока он демонстрировался, буквально вся страна прильнула к экранам своих телевизоров. И как гласят тогдашние милицейские сводки, по всей стране резко снизилась преступность. Причем так было не только у нас. Один наш теленачальник посетил как-то Венгрию и в одной из приватных бесед с тамошним пограничником спросил: «Ваши граждане, случайно, не бегут в соседнюю благополучную Австрию?» На что пограничник ответил: «На данный момент нет. Потому что сейчас по нашему ТВ показывают ваши «Семнадцать мгновений весны».

Между тем если первые две серии зрители только присматривались к сериалу, то уже с третьей многих из них стал переполнять такой избыток чувств, что они вооружились пером и бумагой. На Гостелерадио и Киностудию имени Горького посыпались письма, их телефонные провода буквально раскалились от звонков. В один из тех премьерных дней, к примеру, позвонила некая москвичка, которая передала свой огромный привет создателям картины и сердечную благодарность за то что вот уже несколько дней, пока длится картина, ее муж сидит дома и не пьет, поскольку все его собутыльники заняты тем же-просмотром сериала.

Согласно легенде, когда фильм посмотрел Леонид Брежнев, он настолько расчувствовался, что приказал своим помощникам немедленно разыскать настоящего Штирлица и достойно наградить его. На что Андропов ответил, что Штирлиц — лицо вымышленное. «Жаль», — покачал головой Брежнев. Однако в тот же день он позвонил домой Екатерине Градовой, чтобы выразить ей свою признательность. Но актриса сочла этот звонок чьей-то дурацкой шуткой и бросила трубку. Когда она это сделала во второй раз, ей уже позвонил помощник Брежнева и попросил не бросать трубку: «С вами действительно будет говорить Леонид Ильич».

Источник.