Мы привыкли спекулировать интересами национального государства: философ Шуваев

-…Не надо заниматься лишь восхвалением демократии. Ибо в демократии рождается тоталитаризм. Лишь условно можно утверждать, что тоталитаризм – это противоположность демократии. Демократия тоже может обернуться тоталитаризмом. И в наши дни имеется достаточно признаков, которые свидетельствуют о том, что она тоталитарна. Говоря о конституции: демократия есть осуществление формальных процедур и актуализация этих формальных актов. А если этого не происходит, то демократия в ее положительном смысле рушится.

Виртуальный мир – наречение чего–то другими именами. Например, в Латвии уже продолжительное время популярны так называемые структуральные реформы. Однако если обратиться к английскому, то речь вовсе не о каких–либо структуральных реформах. Речь о приспособлении структуральных реформ. Вопрос: что к чему приспосабливается?

Чтобы это объяснить, сошлюсь на два источника. Один – Ян Варуфакис. Он в своей книге писал о рижском аде. Почему–то в Латвии ни о Варуфакисе, ни о том, как он описывает рижский ад, ничего не говорится и не пишется. Похожая ситуация с Майклом Хадсоном. Он писал о том, что в Латвии намечается так называемый стокгольмский синдром.

И теперь можно спросить: что к чему тут подгоняется? А приспосабливается все к формуле, которую в значительной мере представляет Международный валютный фонд. Но он лишь исполнительная институция. И Всемирный банк. Значит, если можно так выразиться, ничего не происходит в интересах Латвии. Происходит совершенно обратное. Между прочим, потому и разрушаются школьная система, высшее образование, а также наука.

— Кто виноват?

— Это традиционный вопрос русской интеллигенции. По–моему, от него можно отказаться. Надо спрашивать не кто виноват, а просто представить отчет о содеянном и четко действовать.

— Но как бы там ни было, точная оценка ситуации необходима. А я ее со стороны представителей власти не вижу. Но мне почему–то хочется, чтобы кто–то сказал, что здесь происходит.

— Пытаясь сказать, что есть истина, я опять–таки попытаюсь связать это с интеллектуализмом, с наукой. Сейчас я стану говорить лишь о высшем образовании. Классическое высшее образование невозможно без философии. И поэтому, если бы во всех вузах Латвии были хотя бы три курса философии…

Значит, один курс – основная проблематика философии и история. Второй курс – логика. Третий – этика.

Напомню, что логика и этика являются дисциплинами философии. И так как эти курсы во всех вузах отсутствуют, то нет никаких оснований говорить о высшем образовании. Да, имеется какое–то образование, но это не классическое, традиционное высшее образование.

Посмотрим, осваивают ли юристы ныне логику? И даже если они ее осваивают, то руководит ли этим курсом академически образованный философ? Если это не так и если курса логики нет, то нечего удивляться тому, что юристы способны поступать весьма нелогично. Также этика во все времена есть только лишь этика.

— Но я столько начитался о разных смертях, что у меня вопрос: а что же тут у нас осталось живого? Вот «смерть Бога» (Ницше), потом «смерть автора», потом «смерть субъекта» (Барт, Фуко). Что остается? Что определяет, что ныне содержит наше человеческое?

— Что содержит человеческое? Начну со смерти Бога. Да, это приписывают Ницше, но он это лишь повторил. И этим очевидно подтверждается, что уже нет авторитета, на который можно было бы сослаться, на который можно было бы положиться. И, глядя на эту череду смертей, сегодня, очевидно, следует прийти к банальному заключению, что лишь благодаря собственным поискам, проверяя все, давая себе отчет, ты можешь что–то содержать.

Теперь посмотрим, что происходит в Латвии. Если ты элементарно задумался о том, как было бы лучше, и соответствующим образом поступаешь, то не надо никакой морали и этики. Но разве такое происходит? По большей части – нет! Например, что лучше: платить налоги или не платить? Лучше платить, но даже это не соблюдают.

Тут не нужна никакая мораль или этика. Это просто–напросто неразумное действие. И пока ты будешь действовать неразумно, нечего удивляться и тому, что последствия будут неразумными.

Я допускаю, что налоги можно было бы не платить, если бы это было выражением гражданского неповиновения. Это значит, я публично заявляю, что не признаю данные правила. Но я это делаю как гражданин – открыто и публично. И совершенно понятно, что существующая власть — точнее, господство — может меня наказать за то, что моя гражданская стать не допускает.

Я пытался спрашивать юристов о том, что они думают о гражданском неповиновении. Они говорят: нет, это невозможно! Ибо гражданин – это тот, кто подчиняется. Лишь это есть правильно!

Но, милые, гражданин – это ведь не только запряженная скотина. Гражданское неповиновение ведь способно и что–либо осуществить. «Сила бессильных» в связи с Гавелом – это и есть то же самое гражданское неповиновение. А 80–е годы прошлого века в Латвии – это тоже было гражданское неповиновение. А если нет этого гражданского неповиновения, если нет соблюдения этих формальных актов и рамок, то ничего путного не происходит.

— А каким же за эти годы после возвращения независимости был вектор трансформации наших ценностей? Как мы воспользовались независимостью?

— Это тяжелый вопрос. Действительно тяжелый. Он меня донимает, и я порой не могу понять, что же произошло. Можно сказать – начало было хорошим. Но почему вдруг обвал? Один из моих ответов, наверное, очень прост: люди просто–напросто хотели жить и жили. Потому что конец 80–х был характерен тем, что рушилось все, что могло разрушиться, и человек… не плохой или хороший, не трусливый или смелый… просто старался выжить. Это одно из моих объяснений, но я в нем не совсем уверен. Что–то меня в этом ответе не устраивает.

Однако имеется еще один вариант, о котором можно догадываться. Уже в 80–е годы следовало бы попытаться сделать отчет о том, что происходит. Так же как и о том, что это такое – Атмода. Робкие попытки появлялись, но их быстренько заглушили. Заглушили одним убийственным аргументом.

На мой взгляд, этим убийственным аргументом является ссылка на национальное государство. Ибо как только ты чему–либо возразишь, это подается как выступление против национального государства. Поэтому люди зачастую помалкивают.

В начале 90–х рухнул Советский Союз. В таких руинах жить не так просто. Кроме того, забывается, что рухнул не один лишь лагерь — рухнул и другой, который символически уживался с первым. Так называемый свободный мир не мог существовать без Советского Союза. Это были близнецы. И когда разлетается один, то, вероятнее всего, разлетается и другой. Можно сказать и так: когда рухнул социализм, рухнул и капитализм. Капитализм той эпохи. И сейчас пытаются найти какой–то другой. И то новое, что вырисовывается, не особо приятно и красиво.

— А имеется ли у тебя своя собственная парадигматическая, этическая максима для этого времени?

— Очевидно, самой близкой для меня все–таки является позиция Канта – соблюдение категорического императива.

Виктор АВОТИНЬШ