Херманис: я не мог не быть коммунистом

-Вы не обижаетесь, когда вас называют отцом Херманиса?

-Которого именно? У меня три сына все-таки. Я говорю в таких случаях: мне приятно, конечно, но каждый отвечает сам за себя.

-Тот, который режиссер, Алвис, с вами советуется по творчеству? К Столетию он поставил спектакль, как сказал, по вашей любимой книге Яниса Акуратерса.

-Иногда советуется. Особенно много расспрашивал о моих отношениях с моим отцом, когда ставил в Цюрихе спектакль «Отцы». Там играли три актера, включая Гундарса Аболиньша, и каждый рассказывал о своем отце.

Мой отец был простой человек, крестьянин, на войну его не призвали по возрасту. Акуратерса я очень любил в юности как раз потому, что сам из сельской местности и мне близка атмосфера, которую он описывает — такая может быть только далеко от города.

-Один ваш сын режиссер, чем занимаются двое других?

-Младшему Янису 45 лет, он аналитик в Конфедерации работодателей. Средний Иварс- музыковед, его специальность этномузыка, он работает педагогом в училище.

Моя жена Ирена- книговед, она заочно окончила московский Полиграфический институт. Все наши сыновья выросли в мире книг, в мире печати и разных передач в то время – из Москвы, Варшавы. Кругозор — это, конечно, от родителей, хотя мнения о многом у нас разные.

-Сейчас муссируется тема люстрации. Вам сыновья не предъявляли «исторических» претензий — вы же работали в центральной газете и поддерживали советскую власть.

-Конечно, я формировал общественное сознание в то время и работал в такой чувствительной сфере, как информационная. В том числе, был редактором «Дзимтенес балс» — еженедельной газеты для соотечественников за рубежом.

Задумывалась она, как резкое оружие пропаганды, а во время моей работы — это был горбачевский период — мы стали более открытыми. Могли не только лакировать  здешнюю жизнь, но и говорить о проблемах. Не стали, конечно, авангардом, но и последними не были в этой линии печатных органов.

-Получается, вы, как Познер, пропагандировали советскую жизнь среди  соотечественников за границей.

-Первоначальной установкой газеты было рассказывать о хороших делах в советской Латвии и работать на раскол единства Тримды (латышская эмиграция в западных странах, которая насчитывала свыше 100 тыс. человек, — прим. ред). 

Когда я пришел туда работать в 1985-м году, эта старая линия еще продолжалась, но я старался, по мере возможностей, ее менять, мы начинали, например,  дискуссии об истории.

Когда перестройка началась, многие не верили, что это всерьез. Думали, будет оттепель, потом опять все вернется назад. Но мы решили идти вперед и начали обмениваться мнениями с соотечественниками. Постепенно завязался серьезный диалог с той стороной, нас стали воспринимать всерьез

-А до того вы работали в «Цине»?

-Да, заведовал отделом международной информации. И гордился тем, что уже тогда мы использовали не только информацию ТАСС и АПН (которые считались официозными), но и публиковали собственные комментарии, обзоры о международных делах.

И были у «Цини» в то время очень интересные нештатные авторы, в том числе, например, востоковед Леон Тайванс. Тогда он писал аналитические статьи о Китае, о восточных странах — он знает языки и много раз бывал там.

-Вы искренне верили в светлые идеалы социализма или, как теперь говорят, уже тогда видели изъяны большого пути?

-Конечно, мы видели дряхлость верхушки, образовавшейся при Брежневе и говорили о ней с насмешкой вне редакции. Видели, что жизнь в мире идет своим чередом, а здесь хотят под своим управлением собрать соцстраны.

Моментом  истины стал 68-год, когда СССР ввел войска в Чехословакию, и мы из западных передач узнали, что в Москве на площадь Пушкина вышла небольшая группа интеллигентов в знак протеста против так называемой интернациональной помощи.

Стало ясно, что ради сохранения власти СССР готов на все. Но через 10 лет, когда начались события в Польше, стало ясно, что это начало глобальных перемен и будущего у прежнего советского курса нет.

-Сейчас говорят, что латыши ненавидели советскую власть уже тогда и только терпели ее. Или все-таки идеи социализма поддерживались в народе?

-Было в той жизни определенное социальное равновесие, это да. Но было и много проблем, которые это равновесие нарушали. Одна из главных – нехватка продовольствия.

Уже в 70-е, глядя на полупустые прилавки, люди стали задаваться вопросом, почему такая мощная страна не может обеспечить себя элементарными продуктами, даже зерно из Канады привозили, хотя царская Россия его экспортировала.

Без исследований было ясно, что верхушка в Москве живет своей жизнью, а мы в республиках своей. Притом, что в Латвии, Литве и Эстонии пользовались некоторыми привилегиями, но даже мы здесь чувствовали, что нас обходят.

Я это улавливал и в выступлениях столичных лекторов, ученых, которые приезжали к нам из Москвы и прозрачно намекали на то, что ситуация в центре расшатывается.

Но признаться, я довольно долго думал, что такое огромное государство может удержаться на силе. Я же  видел, какие сети сплетены вокруг для удержания порядка и трудно было поверить, что  его можно расшатать. Вплоть до создания Народного фронта.

-Не опасались, что вас могут обвинить в коллаборационизме?

-И в своих интервью в прессе, и на публичных дискуссиях я пытался рассказать, как это было. В том числе, выступал  с историками и с Евой Лещинской, которая издала книгу своего отца Иманта Лещинского.

Да, мы были причастны, но мы старались не выступать конкретно против честных интеллигентов в эмиграции. Не выступал непосредственно против таких людей. Я никого не предавал ради того, чтоб подняться по карьерной лестнице. Такого не было.

-Что положительного, по-вашему, из социализма стоило бы взять Латвии сегодня, если такое было, конечно?

-Конечно, было и что—то положительное. Например, то, что наше поколение было активным. И, благодаря этой активности, мы в какой-то степени могли влиять на события. Потом — очень многое в жизни зависело от коллектива, от людей, которые тебя окружали.

Скажем, «Циня» – орган ЦК компартии Латвии и Совета Министров. Можно было подумать, что там догматы какие-то работают, но у нас были там очень сердечные отношения. Помню, как искреннее и тепло меня поздравляли коллеги с рождением первого сына, потом второго, третьего.

Сегодня трудно себе представить такие отношения на работе. Хотя, по-моему, не стоит считать коллектив исключительно негативным явлением.  Дух коллективизма — то, что нас спасало тогда. Хотя, конечно, мы знали, что  среди нас есть люди, которые докладывают информацию в ЦК и в «Угловой дом», но никого больно это не задело.

-Интересуетесь сегодня международной обстановкой?

-Конечно! Что меня особенно радует в последнее время, так это сближение с Латвии с Канадой. Не только военные отношения налажены, но и межгосударственные.

-У вас там родственники?

-Нет. Просто Канада для нас важный партнер. Даже если Трамп захочет повернуть США на изоляционистский путь и отвернуться от Европы в трудный момент, мы можем рассчитывать на помощь сильного союзника из-за океана — Канады.

-Разделяете всеобщую обеспокоенность российской угрозой?

-Разделяю. Хорошо бы Россия больше занималась своими внутренними делами, чем наводила порядок в Сирии и Европе. Я согласен со словами Ольги Берггольц, ленинградской поэтессы: »Путь Россия будет Россией, а Латвия будет Латвией».

Наша страна ни к кому не разжигает ненависть, не идет ни против русской культуры, ни против русского языка. Доказательством тому наш Русский театр им. М. Чехова, выдающийся русский режиссер Виталий Манский, который у нас работает.

-Избранная русскими гражданами партия упорно отодвигается от власти, хотя стабильно набирает большинство голосов — справедливо?

-Я бы не стал отождествлять всех русских Латвии с одной партией, которая все ищет свою идентичность. Теперь она стала социал-демократической — я в это не верю. А то, что она не принимает участия в формировании правительства, — это выглядит плохо.

Хотя для понимания причин надо вернуться на шесть лет назад к языковому референдуму. Никто не забыл, как Нил Ушаков, руководитель партии, заявил, что должен быть на одной стороне с избирателями.

И второе — беспрецедентная для демократии ситуация в Рижской думе, где постоянно игнорируется мнение оппозиции.

-Разве не так же мнение оппозиции игнорируется в Сейме?

-Я не согласен. Даже до нынешних выборов в Сейме было две комиссии под руководством «Саскани» и пост в президиуме за Андреем Клементьевым. А то, что мнение оппозиции у нас игнорируется в принципе, это неправильно везде, я считаю. И надеюсь, при новом руководстве в Сейме отношение к «Саскане» будет меняться.

-Я слышала, на телевидении вы с Мавриком Вульфсоном вели международную программу «Глобус», в которой высказывали довольно свободные взгляды — как цензура пропускала?

-Нас не проверяли перед передачами, мы сами знали, что можно говорить и что нельзя. Иногда позволяли себе небольшую дозу конструктивной критики советской внешней политики и даже использовали ведущие западные журналы, что было по тем временам  явлением редчайшим.

Их же просто не было в открытом доступе — западных журналов. А мне каждое утро приносили распечатки передач «Свободной Европы», «Голоса Америки». Мы же были органом ЦК.

-В партии, конечно, состояли.

-Не могли не состоять! У меня же был доступ к служебной информации! Иначе никакой западной прессы я б и близко не видел.

-Вас вызывали в парторганизацию?

-Наша «Циня» была партийной газетой.  Главные установки мы, конечно, знали, ездили на курсы в партшколу Ленинграда, где лекции читали такие люди, как, к примеру, будущий лауреат Нобелевской премии Жорес Алферов. К нам приезжали лекторы из Москвы и нередко это были люди с критическим мышлением. Ссылаясь на них, мы могли позволить себе сказать чуть больше обычного.

Николай Нейланд, много лет работавший в Швеции руководителем бюро АПН, учил нас, скажем, о достижениях западной модели шведской социал-демократии рассказывать по-существу. Хотя по нашей идеологии они считались предателями и буржуями.

Я много ездил по Советскому Союзу и видел, что в сравнении с азиатскими республиками мы были куда свободнее. Лично я был под заметным влиянием Польши, куда много раз ездил в советское время.

-Как для вас это закончилось — КПСС?

-В конце марта 90-го года после литовской декларации о независимости состоялся пленум Октябрьского района Риги и там среди прочих рассматривалась резолюция по поддержке мирных переговоров между Москвой и Вильнюсом. Я был одним из пяти ее авторов. Отвергли, конечно. И я просто перестал платить взносы. И уже не вступил в новую партию коммунистов, которую создали в апреле на руинах прежней.

-И где теперь ваш партбилет?

-Храню дома, как реликт советского прошлого.

-Приходилось потом удивляться тому, как менялись знакомые люди в новое время?

-Я больше удивлялся тому, как менялись люди, принимавшие участие в Атмоде в редакции газеты. Тот же самый Линдерман. Которые потом стали такими озлобленными и начали выступать  против независимой Латвии, против латышского порядка.

Есть много вопросов, по которым я не согласен с бывшим коллегой Виктором Авотиньшем. Например, он пишет, что реформа образования нацелена на превращение русских детей  в люмпены. Я не такого плохого мнения о русской молодежи Латвии.

— Вы сказали, что Линдерман против латышского порядка.

-Я оговорился. Латвийский, конечно.

-Но построили именно латышский порядок. Это правда.

-Нет, это не так.  62% латышей сейчас в Латвии.

-Зато их в чиновничестве 85 %.

-В чиновничестве больше, да, но это потому, что не получили гражданство многие нелатыши. И в какой-то степени это их вина, что они не старались это делать. Я бы сказал, не надо путать латвийскую Латвию с латышской. Мой идеал — та Латвия, в которой будет больше Европы и в которой не только латыши, а весь букет наций.

Но если у нас 62% латышей, 25% этнических русских, то кто составляет оставшиеся 13%? Почему их надо записывать в русскоязычные и создавать для них русские школы?  Там же люди разных национальностей, и мы эту разность можем использовать в позитивном смысле.

-С каким настроением вы отмечаете Столетие?

-Я согласен с критиками, что ситуация могла бы быть лучше, но в главном мы состоялись. Мы показали себя миру, как надежный партнер и стабильное государство, которое имеет свои крепкие ценности и может удивить мир своими достижениями — в спорте, в искусстве, особенно в оперном.

Что все мы должны понять: 100 лет назад совершилось настоящее чудо, когда на осколках Российской империи родилась независимая Латвия. И теперь она восстановилась.

-И потом возродилась на осколках советской империи.

-Нет-нет, мы именно восстановили то, что было. Русским жителям, наверное, сложно понять, что наша дипломатическая миссия  сохранялась непрерывно  все эти годы в Вашингтоне, в Лондоне. Хотя к этому относились с усмешкой, но это было, я сам тогда видел наш флаг в Центре Кеннеди в Вашингтоне.

-Почему же Латвии не восстановить отношение к меньшинствам, к их языкам, когда здесь равноправно существовали латышский, русский и немецкий, и  все при этом хорошо знали государственный?

-Да, было такое. Но прошлое нельзя вернуть. Это большая разница в дипломатическом смысле: сегодня Латвия восстанавливается как республика, а не как осколок Советской империи.

Сколько здесь осталось людей от советской Латвии — это нельзя сравнивать с ситуацией после Первой мировой войны. И почему у нас так жестко требуют знания русского языка?

Конечно, хорошо бы молодежи его знать, но нельзя этого требовать, это ведь не язык Европейского союза. Пусть это остается делом каждой конкретной семьи. 

Елена СЛЮСАРЕВА

Фото автора