«Тебя хватают как скотину и вывозят в вагоне. Только за то, что ты латыш?» «Латвияс авизе» в своём репертуаре

«Июнь 1941 года был таким же теплым и прекрасным, как и в этом году, по крайней мере в Юркалне», — вспоминает Арвидс Варпиньш, который десятилетним мальчиком вместе с родителями, сестрой, бабушкой и дедушкой был депортирован в Сибирь.

Арвидс посадил в Ликтендарзсе дуб в память о погибших родных. Во время Сталинских репрессий погибли очень многие родственники по маминой линии из рода Райбартсов. На вопрос, смог бы он простить эту трагедию, Арвидс отвечает: «Кому это можно простить? Это непостижимо, когда тебя хватают, как скотину, и уводят. Только за то, что ты латыш? Наверное, именно так и задумывалось, чтобы освободить территорию… Так же как поволжских немцев и крымских татар сгоняли с их родных мест».

Арвидс хорошо помнит день перед депортацией. Он пас коров, ближе к полуночи пошел спать. Его разбудила мама: «Сынок, просыпайся, буди сестру, нам нужно ехать!». Отец сидел у стола, возле него стояли двое депортирующих с винтовками, он писал, какие вещи оставляет: в хозяйстве было две коровы и лошадь.

«За ноги вытащили из вагона» 

Семью деда Яниса Райбартса выгнали из дома в 1940-ом. Всех, вместе в парализованным сыном Петерисом погрузили в вагон. «Тогда не было памперсов, ничего такого. Можете себе представить, что происходило в жару в вагоне с парализованным человеком. Когда поезд уже въехал в Россию, в Свердловске солдаты выдернули Петериса из вагона за ноги. Он упал, ударился головой о булыжную мостовую.

Несчастный несколько дней еще был при жизни, а 29-го июня его страдания закончились», — рассказывает Арвидс. И вспоминает, что когда они ехали в вагоне, воды не было, было жарко и всю дорогу очень хотелось пить. Воду позволили набрать только двоим на одной из остановок, но и набирать было некуда. На весь вагон один маленький чайничек.

Бабушку отправили на рубку леса 

С конечной остановке в Камарчаге депортированных распределили по колхозам. «Первым был колхоз «Покосное». Нас разместили в клубе и отправили убирать сено. А нужна была еда. Председатель колхоза сказал, что осенью за работу мы получим овес, рожь, пшеницу, сможем что-то себе приготовить. А как дожить до осени? Это его не интересовало», — рассказывает Арвидс. Женщины меняли свою сменную одежду на еду. Мать Арвидса Мария в молодости училось на швею, и это помогло им выжить. Другой такой же хорошей швеи в поселке не было и за работу ей платили молоком и картошкой.

Трагично жизнь окончилась у бабушки Арвидса. Маргрета Райбарте не знала по-русски ни слова. Ей было уже 70 лет и ее отправили рубить деревья. «Нужно было ехать сто километров по тайге, и семья сама должна была ее туда доставить. «Шуб у нас не было, валенок тоже, ехали укутавшись в одеяла. Привезли, а глава лесорубов говорит: «Кого вы мне привезли? Эту бабушку? Мне рабочие нужны». Мы говорим – такое предписание и печать есть. Через два года удалось выхлопотать, чтобы бабушку отправили обратно к нам в колхоз. Но она очень скоро после этого умерла».

Дорога домой 

Летом 1946 года детям учителя сообщили, что можно поехать обратно в Латвию. Для этого детям нужно было одним поехать в Красноярск, отыскать школу, в которой проводили сбор. «Невероятно, что нам одним удалось добраться туда, найти эту школу. Сестра была младше меня на пять лет. Когда вагон был полон, его прицепили к поезду Владивосток-Москва. У нас с собой не было еды. Но учителя, не знаю как, организовали, что один-два раза в день нам давали какую-то баланду – выжили», — вспоминает Арвидс.

Маму Марию, как усердного человека глава совхоза взял к себе домработницей, потом, когда он получил повышение в Москву, то подписал ей разрешение на возвращение домой. Но почти сразу после возвращения домой, ее опять отправили в Сибирь вместе с заключенными. И только в 1957 она вернулась и смогла жить в Латвии.

Последствия оккупации 

Арвидс считает, что последствия режима оккупации продолжаются: «Работаю в саду, рядом сосед работает, здесь вырос, но на латышском не говорит. Продолжение оккупации в том, что на улицы выходят пикетчики и требуют другой язык. Есть те, кто до сих пор уверен: тут в Латвии ничего не было, мы пришли и все тут отстроили! Но кому отстроили? Себе отстроили. Нам не нужны были эти фабрики, для которых привозили всё сырье».

Арвидс призывает всех подумать о том, что латыши – сильный народ, с таким Праздником песен, которого нет ни у кого, и чтобы нужно сделать все, чтобы можно было удержать свою латышскость с прямой спиной».

Комментарий press.lv:

«…Неужели за то, что ты латыш?» Хотя «Латвияс авизе» и поставила знак вопроса в конце этого заголовка, ясно, что для её читателей этот вопрос — риторический.

В Латвии любой, ну, буквально любой памятный день используется для того, чтобы еще раз подчеркнуть: есть латыши-жертвы, и есть русские-оккупанты. 14 июня, день «памяти жертв коммунистического геноцида» (а по простому — депортаций 1941 года) — не исключение. И как каждый немец после войны рассказывал, что сам то он вовсе не антисемит, что у него «был хороший друг-еврей», так у каждого героя «ЛА», кажется, есть «плохой русский». Которого — как и последствия оккупации! — нужно непременно упомянуть в связи с любым событием, будь это день памяти депортированных или Новый год. 

Как в том анекдоте: «… а потому что я всегда об этом думаю!» О последствиях оккупации. Ни о чем другом времени подумать не хватает.

А теперь серьезно. Русские жители Латвии составили 22% от общего числа тех, кто пострадал от репрессий в 1940-1941 годы. Эти цифры еще в 2012 году озвучила исследователь Латвийского института истории доктор Рудите Виксна. При этом по переписи 1935 года русские составляли 10,6% населения страны.

И когда 17 июня 1940 года в Латвию вошли советские войска, опергруппы НКВД в первую очередь начали охоту за русскими — бывшими белогвардейцами.

Да и 14 июня 1941 года из Латвии депортировали наряду с латышами русских, евреев, поляков. 

Но многим очень хочется, чтобы жертвами считали только латышей. Потому что статус жертвы в глазах этих людей оправдывает всё то говно, которое они сегодня творят в отношении других национальностей.