Среди книг, очерков, картин, посвященных довоенной Латгалии, многие подписаны необычной фамилией — Нольде. Их автор — Леонид Николаевич Нольде — до войны жил в родовом имении своих предков Жоготы, в Резекненском крае. В его родословной переплелись французы и шотландцы, ливонские рыцари и русские военачальники.

Леонид родился в Либаве, нынешней Лиепае, в 1899 году в семье кадрового офицера — полковника Николая Эрнестовича Нольде. Но вскоре он уезжает в имение матери — в Жоготы, в Резекненский край. Там прошли его детство и юность. Жоготы в середине XIX века купил дед Леонида по материнской линии — контр–адмирал российского флота Самуил Иванович Мофет. На пенсии ему хотелось удалиться от мирской суеты, а в Жоготах было все, что для этого надо. Дивная природа, роскошный сад, пруды и озера. Предки Мофета были шотландцами. Один из них, мореход Иоанн Гамельтон Мофет, в русский флот был приглашен в Петровскую эпоху. По отцовской линии пращурами Леонида были родственники французских королей. Барон де Ноль был ливонским рыцарем.

Юноша с такими корнями не мог не стать военным. Поступил в Псковский кадетский корпус. Закончил, а вскоре революция. Но строки «Подайте патроны, поручик Голицын, корнет Оболенский, налейте вина», не о нем. Леонид Николаевич возвращается в родные Жоготы. Его «полем битвы» становятся книги и картины о родном крае — частичке русской земли, не тронутой большевиками. Пишет о традициях, о староверах, среди которых прошло детство. В очерке «Высечка» описывает взаимоотношения прихожан Исмерской моленной с наставником. «Был странно противоречив их семейный и религиозный уклад. Их старообрядческая моленная стояла на другом берегу (Исмерского озера. — И.Д.). При ней жил пьяница–наставник, которого за пьянство много раз изгоняли. Но потом опять принимали за раскаяние, за религиозную ученость и практический ум. Оттуда в предвечерние затихающие часы плыли дрожащие торопливые звоны. Там били в древнюю железную рейку перед вечерней и утреней. Иногда к этим звонам присоединялись, покрывая их в глуши, дальние гулы могучего городского колокола. Тогда казалось на озере, что откликающиеся удары были теми, что идут прямо к Богу. Они все примиряли, вбирали в себя и величественно несли куда–то, быть может к самому подножию Творца, этих опутанных и поврежденных людей. Противоречие и неуемность, простодушие и лукавство — все было на этой земле…»

Об отношении Нольде к староверам свидетельствует лишь один факт — на чужбине, в эмиграции, где он оказался позже, печатался под псевдонимом Авдей Староверцев. Между прочим Авдей Староверцев знал в совершенстве восемь языков, выпускные экзамены в Псковском кадетском корпусе сдавал на французском. При этом оставался русским патриотом.

Среди староверско–латгальских традиций были новогодние конные бега. В 1930–е Леонид Николаевич сам участвовал в них. Один из его очерков так и называется — «Новогодние бега». «Стелются белые скаты полей. Сметает с дороги поземку, начинающаяся метель играет гривами лошадей, выхватывает из–под попоны в санях клочки сена и несет их в веселое поле. И крутит уже там хороводы, тянет разметавшуюся фату вдоль потемневшего леса. И я думаю: заносит дороги. Занесет, пожалуй, и ту, ради которой выбрался я из дому в этот метельный вечер под Новый год, когда так отраден деревенский уют среди близких.. Но знаю я, что по многим дорогам плетутся сейчас к городу люди, и мало кого из путников остановит сегодня пурга или сладкая латгальская бражка, что сварена дома, или иная новогодняя снедь. Завтрашний день — это вожделенный день исконно староверско–латгальской традиции, день традиционных конских бегов. Так как же не ехать?»

Нередко Леонида Нольде можно было увидеть в родных местах и за холстом. Выпускник кадетского училища не был самоучкой — в 1920–е годы учился в Рижской и Берлинской академиях художеств. Писал портреты и пейзажи. Названия говорят сами за себя: «Полевая дорога в Режицу», «Жоготский дом», «Весна в Балинове». Спустя годы, в эмиграции, Нольде с профессором Лукьяновым расписал иконостас храма Сергия Радонежского в Индианаполисе. Его иконы и картины не раз выставлялись на престижных выставках в Париже.

В 1920–30–е годы в Жоготы в гости к Нольде приезжали известные русские художники, переехавшие после революции в Латвию: Виноградов, Богданов–Бельский, Высоцкий. Крестьяне их называли «чудодеи Латгалии». Один из своих очерков Нольде так и назвал — «Чудодеи Латгалии». Посвящен он именитым товарищам живописцам. «К 7 часам утра стайка ребят уже ждала Богданова–Бельского. Ровно в 7 часов он, степенный и важный, в старомодной шляпе и больших сапогах спускался с веранды. Не доверяя никому картины, он раздавал ребятам «доспехи» — мольберт, ящик, муштабель, и процессия двигалась через луг. После обеда — другая картина, к вечеру третья. По ходу солнца.

С.А. Виноградов, несмотря на болезнь в последние годы и дрожание рук, писал в каком–то чувственном упоении. Помню его в россыпях сирени. Белые и голубые звездочки опали на лоб, на плечи, прилипли к палитре…

С Константином Семеновичем Высоцким мы были дружны честной «болотной» дружбой, охотничьей. Охотника и анималиста, его влекли заросли березняка, вырубки, болотца, озерная глушь, места, где водятся тетерева, дикие утки. А еще он любил наш быт староверский. Вот частый путь — тропинкой вокруг озера к моленной, где он заслушивался знаменитыми распевами… На этой тропе сколько он написал этюдов…»

В 1930 году в рижском издательстве «Мир» вышел роман Леонида Нольде «Не ржавели слова». В имении Веригино, вокруг которого разворачивается действие, легко угадываются Жоготы, а сам автор — в образе главного героя Петра Веригина.

В сентябре 1939–го Нольде с домочадцами уезжает в Германию. И слава богу. Через год–полтора их бы точно вывезли в «телячьих водах» в Сибирь, а выпускника кадетского училища могли бы и расстрелять прямо на месте. Так случилось с одним из его братьев — Владимиром Николаевичем Нольде и их семейным врачом — доктором Струве.

После долгих скитаний Нольде оказались в Бразилии. Там Леонид Николаевич по–прежнему много пишет, но нет ни одного произведения о чужбине. Все — о родной старине. «Латгалия — это страна озер, да перелесков, да полевых зеленых дорог в конском щавеле, кашке медвяной, в ромашках и мятликах. А еще в Латгалии хаты с врубными углями, с резными наличниками в петушках, иногда с крыльцами пилеными, и садики за лозовым плетнем с вербою, с грушей и яблоней… Кто пейзажист русский, тот непременно, как юноша девушкой, пленится Латгалией… Да, требователен в Латгалии старый быт. Там еще и крутые обычаи живы. Там не перевелись еще и жестокие битвы на ярмарках, и умыкание невест в Прощеное воскресенье, и суеверие, и удаль, и молитва в пост…»

Супруга Леонида Николаевича, поэтесса Нина Петровна Нольде, писала:

…Но верю я — хранит Всевышний

Пришельцев из земли чужой,

Любовь и верность сохранивших

К стране родимой и больной…

…И вдаль, где в дымных очертаньях,

Синеет лес, и гаснет свет,

В бездумной радости свиданья

Уйдет и боль бездомных лет…

Родину им не суждено было увидеть. Нина Петровна умерла в Бразилии через год после этих стихов — в 1955–м, муж пережил ее на семь лет — его не стало в 1962–м. Поклониться отчему края смогла лишь дочь Нины Петровны и Леонида Николаевича, побывавшая здесь уже в новые времена. Правда, встреча была омрачена. Семейная усыпальница в Жоготы оказалась разграблена «кладоискателями», той же участи подвергся и храм, иконы для которого писал еще Богданов–Бельский.

13 февраля 2014. №07

Влюблённый в Латгалию