Есть воспоминания о прошлом, написанные так, словно автор перебирает фамильное серебро: вот эта ложечка была бабушкина, вот из этой чашки пил покойный дядюшка, а вот этого мира, господа, больше вообще не существует.
Эмиграция вообще обладает неприятным даром: она сообщает человеку задним числом, что самые обыкновенные вещи — перрон, дачный гамак, скрип гравия под стульями — были счастьем. Просто тогда никто не догадался его так назвать.
Кондуктор в кушаке «Р. О.» «Риго-Орловская железная дорога» («Риго-Туккумская ветвь») позвонил. Оберкондуктор в серебристом кушаке (уже в другом), с витыми аксельбантами у плеча залился свистком. Паровоз ответил. Обер залился горошиной еще раз. Паровоз ответил еще раз протяжней, настойчивей, прощальнее.
А солнце все целует сосны наверху, настойчивее и краснее. Солнце прощающийся любовник. Оно уходит на всю ночь до завтра. Обычно любовники приходят к ночи. Солнце любит и изнемогает днем. Оно устает к вечеру. Его поцелуи впиваются. Если б сосны могли, они бы «передернулись» корой, так настойчивы эти поцелуи.
Вечером у Горна фонарики и дирижер, специально приехавший для этого из Гельсингфорса, играет что? Ну, отгадайте. Браво! Отгадали. 2-ю рапсодию Листа. И в начале второго отделения (разумеется!) увертюру «1812 год». С колоколами.
И не знали, что песне скоро конец. Что скоро среди этих самых сосен (этих самых!) вкатят на передках орудия с упрямыми хоботами, и люди в острых касках с одной стороны и русских бескозырках с другой начнут командовать: «Прицел! Трубка! Пли!»
И вот эта сосна будет вывернута. И здесь откроется воронка, зияющая яма. Мы не знали всего того, что наступит. Наше детство было неомраченным. Пели мы «Стрелочка», шли босиком по тропинке, и когда доходили до Каугерна, море уже темнело и чуть шелестело. Но ласково, по-доброму.
Все тогда было ласковым. И что в жизни ласки вовсе нет, что о ней знают только дети и поэты (а поэты ведь вымирают, а дети ведь подрастают) мы узнали много позже.