«Вы от крови в обморок не падаете?» Священник-спасатель работает в самом эпицентре горя

Протоиерей Андрей Близнюк — клирик храма Святителя Николая в Кузнецкой слободе, руководитель группы церковной помощи в чрезвычайных ситуациях, аттестованный священник-спасатель, дежурный всероссийской горячей линии психологической помощи онкобольным «Ясное утро», преподаватель Свято-Тихоновского гуманитарного университета и Свято-Петровской православной школы.

— Вы часто сталкиваетесь со страданием — как священник МЧС и как дежурный на телефоне доверия для онкологических больных. Бывает так, что вы не можете справиться со своими чувствами?

— Один раз было такое, да. От рака умирал один наш прихожанин, я собирался его причастить, договорился с его родными, что приеду после литургии. Его мама тоже стояла в храме, молилась. И вдруг во время службы мне звонит супруга больного и говорит, что он умер. И просит: «Скажите его маме, она же как раз в храме».
Это был для меня очень тяжелый момент — подойти к матери и сказать, что мы не поедем к ее сыну, потому что его уже нет. Как найти слова? Трудно… Я вместе с ней в храме расплакался. Не смог удержаться.

В эпицентре горя

— Со временем вырабатывается какая-то эмоциональная защита?

— Нет, наоборот: я заметил, что со временем становишься более чувствительным. Когда был помоложе — больше было какой-то внутренней крепости, уравновешенности. А тут не то чтобы раскисаешь, но трудно слезы удержать.

Но зато появляется опыт, и ты этих ситуаций уже не боишься, знаешь, что делать, что сказать, или понимаешь, когда не нужно ничего говорить, а просто взять человека за руку, если большего уже не сделать. Или просто воды дать. Как было у нас с родственниками погибших пассажиров «АН-148», летевшего в Орск.

После крушения в московском специализированном морге проходила судебно-медицинская экспертиза, родственники ждали своей очереди. Их приглашали к следователю, уточняли какие-то подробности, показывали найденные вещи, останки. Для всех родственников это было очень тяжелое ожидание.

Психологи МЧС говорили людям, что в зале есть священники, к которым можно обратиться. Но человек в таком состоянии часто впадает в ступор и не знает, нужно ему это или нет. Чтобы помочь сократить дистанцию, наливаешь воды, приносишь, подаешь. Спрашиваешь, не хотят ли они поесть, кофе выпить.
Через простой человеческий контакт, через стакан воды им легче что-то сказать. Они вдруг понимают, что сейчас можно спросить: «Как же так?», «Почему?», «Что делать дальше?».

Некоторым нужно просто поговорить о своем горе, и уже это облегчение. Помню, там были две сестры, они потеряли родителей. Родители приезжали к ним в Москву из Орска и так хорошо пожили у них: папа пролечился в больнице, они с внуками посидели, погуляли, насладились общением. Так было замечательно, так ярко и светло! Родители улетели — и вдруг внезапная смерть в самый счастливый момент.

Я слушал — и по рассказу понимал, что папа без мамы и дня не выдерживал. Только мама попадала в больницу — он попадал вместе с ней. Видно, они так между собой были связаны, что один потерю другого переживал бы очень болезненно, долго страдал бы. Я говорю: «А вы не видите какого-то смысла в том, что они, как в сказках, жили счастливо и умерли в один день? Что они увидели всех внуков, насладились общением и, не видя страданий друг друга, ушли с миром.

Вы представляете, если б один умирал, а другой бы его хоронил? Может быть, в этом для нас утешение?» И они согласились. Потом и на исповедь приходили.

То, что человек даже в страданиях находит смысл, ему приносит облегчение. И священник может помочь найти этот смысл, если ему Господь какие-то знаки подает.

Вопросы горюющих

— А с чем люди к вам обращаются, о чем просят — когда они прямо в эпицентре ЧС?

— Когда была катастрофа с «ТУ-154», где летел ансамбль Александрова, были вопросы по поводу отпевания.

Например, одна вдова спрашивала: как отпевать, когда от моего мужа нашли только кусочек легкого? Объясняешь, что отпевание порой и не связано с телом, мы иногда отпеваем человека заочно. Это все равно помощь его душе и поддержка родственникам.

— А какие-то духовные вопросы были?

— Да, мы говорим с людьми о том, что молитва за усопшего — это продолжение той любви, которая их связывает. И поэтому если они ради своего умершего близкого будут духовно расти, очищать свою душу, участвовать в таинствах, этим самым они помогают и их душе, их молитва становится все чище и сильнее, продолжая их любовь к родному человеку.

Священника заменить в таких случаях уже ни врач, ни психолог, ни социальный работник не могут. Во всяком случае, несколько психологов, которых я лично знаю, говорят нам: «Когда рядом нет священников, мы сами переходим на духовные темы, если понимаем: что-то другое говорить уже бессмысленно, человека утешить и укрепить можно только надеждой на вечную жизнь, на продолжение жизни души, ее спасение».
Поэтому нужно, чтобы все психологи МЧС о нас знали и нас звали. Чтобы было много подготовленных священников и они могли успеть в место катастрофы.

Тут есть и технические сложности: нас должны быстро доставить в нужное место. Даже психологи МЧС нам жалуются, что их не всегда сразу берут на борт МЧС, приходится вылетать уже вторым эшелоном. На месте нас тоже нужно впустить в зону ЧС, в больнице — в реанимацию.

По всем инструкциям в зону ЧС не может войти посторонний человек, даже врач «скорой помощи», — только аттестованный спасатель. Мы для этого и прошли подготовку в МЧС, чтобы не было технических препятствий.

«Что вы тут плачете, идите и молитесь!»

— Вы говорите, что уже приобрели опыт, что можно сделать и сказать человеку в горе. А есть ли опыт, чего священнику НЕ делать в таких случаях?

— Ни в коем случае не говорить: «Как я вас понимаю!»

Ни в коем случае нельзя проявлять жесткость и формализм. Как в том страшном случае, в котором меня попросили разобраться.

Отпевали 4-летнюю девочку, которая была инвалидом. Она намучилась так, что не приведи господь. И священник запрещал родственниками плакать, разговаривал с ними сухо, даже грубо: «Что вы стоите тут как подсвечники? Молиться надо за свою дочь!»

Родственники перед этим прошли ужасные мытарства. Когда они привезли умершую девочку в больницу, ее не хотели брать: «Откуда мы знаем, что вы ее сами дома не задушили?» Потом сжалились, забрали, но на следующий день вернули тело, чтоб родители сами делали судмедэкспертизу.

Экспертизу сделать не удавалось: то не было специалиста, то огромная очередь. Пришлось просто дать взятку. После всех этих мучений с мертвой девочкой на руках — такое обращение в храме.

Священник еще и не позволил оставить гроб открытым: «Я болеть не собираюсь и на улице служить не буду. Закроем здесь, а на кладбище отнесете, закопаете».

Они объясняют, что у них родственники на кладбище приедут попрощаться, а священник аж на крик сорвался: «Я сказал — здесь заколачивать!» Еще и деньги немалые взял. Они в ужасе ушли из храма.
Эту историю я узнал от директора благотворительной организации, психолога, которая была с ними. Она в Facebook описала всю эту картину. Сказала, что больше они в храм ни ногой.

Я дозвонился до этой семьи, извинился за священника. Убедился, что так все и было, никто ничего не преувеличил.

Мы им помогли, поддержали их материально из средств синодального отдела по благотворительности. А священнику я написал письмо, что если он считает себя пастырем, то должен исправить свою ошибку, потому что он нанес огромную травму людям. Да еще и церковь поносится в его лице.

Через некоторое время священник мне ответил, что ходил просить прощения.

Звоню семье девочки. «Да, приходил, — говорят. — Мы его сначала не пустили, так он у нас на веранде целый час на коленях стоял. Пришел с подарками, просил прощения». В общем, как мог — исправил.

Ни в коем случае нельзя священнику быть жестким требоисполнителем. Это просто смертельно.

«Алло, у меня рак»

— Расскажите о вашем опыте дежурства на телефоне доверия для онкологических больных. Бывало ли так, что люди просто звонили и плакали?

— Конечно. Особенно те, кому недавно сообщили диагноз и он не знает, что делать, как жить дальше. Он звонит психологам, с ними поплачет. Если они узнают, что человек верующий, направляют к нам. Человек порой боится рассказывать близким, друзьям, ему легче сначала открыться анонимно кому-то незнакомому.
Некоторые священники говорят: пусть лучше в храм идет. Но он еще не готов в храм прийти!

У него такой нарыв боли внутри, такая скорбь, что ему нужно просто поговорить об этом. Прямо дома, вот сейчас.

Поэтому хорошо, что есть такой телефон. Мы очень благодарны онкопсихологам за сотрудничество. Когда человек поговорит с психологом, а потом со священником, поплачет, расскажет о своем горе, двигаться дальше — к принятию болезни — ему уже легче.

— Если прогнозы плохие, вы говорите о смерти? Что смерть — это не конец?

— Не сразу, и если человек сам заговаривает об этом. Когда деликатно узнаешь, что это не терминальная стадия, то начинаешь говорить, что вера помогает победить болезнь. Духовный ресурс мобилизует силы человека. Все врачи говорят, что кроме лекарства нужны надежда и вера.

Я часто делюсь с больными примером из нашей семьи. Когда мой отец заболел, ему было 70 лет. Он стал регулярно исповедоваться, причащаться. Врач, Николай Владимирович Воробьев, слава богу, вовремя заметил болезнь, руководил лечением и буквально за руку отвел на операцию. И вот уже 12 лет отец жив, у него нет метастаз. Он офицер, более 30 лет в армии, вся его жизнь прошла в стороне от веры и церкви. И вот уже пожилым человеком он начал церковную жизнь с болезни. Болезнь очень многих приводит к вере.

Служение для крепких и чутких

— Как вы сами попали в МЧС и в телефонную службу для онкобольных?

— Я откликнулся на предложение владыки Пантелеимона. Когда он налаживал взаимодействие с МЧС, я сказал, что готов участвовать. Мне как офицеру запаса это было интересно.

— Для того чтобы стать спасателем, наверное, не всякий священник подходит? Каким он должен быть?

— Священник-спасатель должен уметь вести себя с пострадавшими в ЧС и не бояться. Крепость должна быть. Устойчивая нервная система.

Помню, один священник на курсах МЧС потерял сознание, когда жуткие документальные кадры показывали. Если человек психологически не готов, то ему в ЧС самому нужна будет помощь.

Когда я первый раз был в реанимации в 1-й Градской больнице, меня сестры спрашивали: «Батюшка, а как вы к крови относитесь? Не падали ли вы в обморок?»

Действительно, то, что я увидел, было страшно: человек в аварии был раздавлен, вообще непонятно, как он еще жив. Нужна внутренняя готовность увидеть самое страшное и не показать человеку своего впечатления, чтобы ступором или вскриком не смутить и не испугать его. Но мне тут проще, я же все-таки бывший военный.

— На телефоне доверия для онкологических больных тоже нужны особые качества?

— Здесь нужна чуткость. Ни в коем случае не должно быть никакого формализма и жесткости, как бывает у некоторых священников. Здесь это профнепригодность. Нужен хоть какой-то опыт столкновения с болезнью — может быть, у кого-то из близких. И достаточный возраст — он тоже дает опыт. Молодому священнику будет трудно. Тем более что звонят иногда ночью, и некоторые разговоры длятся часа по полтора.

Помню, разговаривал так с женщиной из дальнего региона — она просто не рассчитала, что в Москве сейчас ночь. Она умирала и понимала, что умирает. Когда-то она в аварии потеряла мужа и ребенка — оба погибли. Осталась одна, удочерила девочку. С этой девочкой прожила пять лет, дала ей все что могла. И — умирает.

Это был ее первый разговор со священником. И я почувствовал, что она смогла самостоятельно пройти все этапы духовного роста. Представляете, все уже однажды потеряла, так рано умирает, оставляет ребенка, но при этом у нее никаких претензий к Богу: ни «за что?», ни «почему?». Она внимательно, чутко в эту тайну всматривается. Ей нужен совет: «Что мне еще нужно сделать?»

Полтора часа такого ночного разговора выдержать трудно. И в то же время понимаешь, как это правильно, что она смогла поговорить, потому что рядом у нее нет храма и нет другой возможности поговорить со священником.

— Вам самим нужно какое-то восстановление? Ведь это тяжелое служение.

— На самом деле, все эти тяжелые случаи, которые так переживаешь, очень воодушевляют, укрепляет и веру, и силы.

Смерть — это тайна. И когда на твоих глазах приоткрывается дверь и ты видишь, как человек преображается, ты как бы и сам участвуешь в этой тайне. Тут невозможно выгореть. Можно физически слабеть, а духовно только возрастать.

Инна КАРПОВА (www.miloserdie.ru.)