Война войной, а курортный сезон по расписанию: репортаж из Либавы 1877 года

Неприятель этот назывался английским флотом и был страшен не столько пушками, сколько тем, что мог распугать купальщиков. Что, в самом деле, турки, Дунай и судьбы славян против пустующей меблированной комнаты на Морской улице?

А потому, пока империя готовилась решать Восточный вопрос, Либава решала вопрос квартирный. Зимнего жильца, платившего мало и потому утратившего к весне почти все человеческие достоинства, надлежало выпроводить; стены — подбелить, комнаты — прихорошить, цены — поднять, а затем с христианским смирением ожидать курортной публики.

Об этих маленьких страхах и больших надеждах приморского города и рассказал в майском «Рижском вестнике» 1877 года корреспондент, подписавшийся замечательным псевдонимом — Калика Перехожий.

К концу апреля либавцы-домохозяева Морской улицы и других, близких к морю, терпели страшный переполох. Либавцев, сидящих вскрай моря, яко в Галилее языков, мучит вопрос-кошмар: приедут ли купальщики и купальщицы? Сдадут ли им свои квартиры на лето по христианским ценам? И почему-то приходят к противоположному заключению на основании откуда-то заимствованного убеждения, что будет война с англичанами.

— Что же, если и будет? — спросил я у одного либавца, который имеет несколько гостеприимных приютов для желающих освежения себе от морских волн. — Англичане сами по себе, а купанье само по себе.

— Эге-ге! — отвечал либавец. — Тут в этом вы жестоко ошиблись!… Нет, война — беда! Представьте вы себе такую картину: утро! Июньское чудное, влажное утро; воздух теплый, напитанный благоуханиями моря, лесов, полей; море покойно, гладко, прозрачно, словно зеркало, и только кое-где рябит от всплесков камбалы, доршей и прочей рыбы; солнце, радостно улыбающееся, лукаво заглядывает в глубь моря, словно жених в щелочку на невесту; все так и манит пойти на море, освежить разнежившиеся члены в оживительной соленой влаге.

И вот, встав от приятнейшего сна на мягком ложе, от райских сновидений, прекрасный пол, начиная с пятнадцатилетнего возраста вплоть до шестидесятилетнего и далее, драпируясь утренними живописнейшими костюмами, спешит нетерпеливо к берегу прелестного моря, как слепой к Силоамской купели; вот этот прекрасный пол, в несколько сот юных, молодых, старых, престарелых особ, сладко погрузился в бездну, на глубине полутора аршин, и привольно, так и сяк плещется, как вышеозначенные и нижеозначенные рыбки, — вдруг — бух-бух-бух!..

Британский броненосец «Эдинбург». Такой действительно мог сделать бух-бух! 

Это стреляет тяжелая морская английская артиллерия исполинских броненосцев!… Тут, воля ваша, уж будет не до купанья, тут давай Бог ноги, да ноги быстрые, козьи. Кто же после этого заглянет в нашу милую Либаву для купанья?

Тем не менее Либава в морских своих оконечностях готовится к принятию своих гостей, чистится, холится, подмаливается, подкрашивается, подбеливается, подрумянивается, хлеб-соль готовит в виде наилучших цен за всякую потребность жизни.

И, несмотря на английский свой кошмар, торопится выживать своих зимних дешевых постояльцев на подножный корм в других местах, на более дешевых пажитях, где найдут они удобнее, на высоте или в глубине, смотря по званию и средствам.

Люди первого сорта пользуются привилегией занять чердаки, люди второго, а тем паче третьего разряда, самого безнадежного относительно платы за квартиру, — подполье, даже стогны града и предградия.

И летом-то почему не так? Почему не воспользоваться раздольем, чистым воздухом? Не послушать соловьев, хоть бы, например, в парке? А парк либавский, поистине, чудо что такое! Куда вашему Верманскому!

В либавском в самом деле поют соловьи!

Это целая роща, густая, тенистая, обильная лесом, да каким прекрасным лесом! Местами стоят целые группы столетних дубов, кленов; местами березняк перемешан с ельником, или один березняк. Обыденный наш питомец тощих почв — сосенник — там находится только в одном углу, близ дороги в Гробин, и то, по-видимому, примежеван к прочей лесной братии совершенно случайно.

Дорожки вьются по всем направлениям, и это не те в несколько шагов длины дорожки, какие бывают и протаптываются между несколькими деревцами тощего свойства, носящими название парков в малых городках; дорожки в либавском парке тянутся в длину более полверсты в один конец и саженей на пять или более в ширину.

Так что если обойти их все раза два, то, право, невольно захочется зайти в павильон — выпить, перекусить, червячка заморить.

Для философа, для мечтателя есть тень, уединение; ему можно, несмотря на все дорожки, по всем направлениям найти такую густую тень среди групп деревьев, что никто его и не заметит, а сам он, притаившись, как заяц в кусту, может всех примечать или же, ничего не примечая, зажмурить нелюбознательные очи и приятно всхрапнуть, особенно после побывки в павильоне и отдачи ему с его буфетом подобающей чести.

Вид из парка везде хорош, но он просто чудо с павильона на озеро по направлению широкой аллеи, усыпанной песком. Нельзя, нет сил не остановиться, чтобы полюбоваться, выйдя из-под навеса тенистых зеленых древесных групп, на тихие воды громадного озера, вдали-далеко, чуть глаз видит, окаймленного дремучим лесом.

Особенно по вечерам и утрам, когда заходящее и восходящее солнце золотит или серебрит эти воды, вид поразительно хорош. Само собой разумеется, что в парке, по правилам парков, встретите вы и лужайки, и ручейки, и мостики, и скамейки для отдыха. 

Но если и на солнце есть пятна, то нельзя таковых не найти и в либавском парке. Главное его пятно, по нашему мнению, — его ручейки, или, лучше, водосточная канава, выкопанная для его осушения, канава, тянущаяся извилинами по всему его направлению. Канава эта чистая, то есть самая грязная и зловонная клоака разных нечистот; вода, или то жидкое тесто, которое должно носить название воды, стоячая, недвижущаяся. 

Необходимо, по нашему мнению, найти наклон, чтобы она была текучею.

И непонятно, для чего над этой клоакой, на хорошеньких мостиках, устроены скамейки; неужели здесь летом, когда содержимое канавы разлагается и бьет по носу, найдется хоть какой-нибудь охотник или охотница посидеть над ней? Разве только для того, чтобы послушать кваканье лягушек, которых должно быть немалая толика в ней!

Необходимо также освободить парк, особенно там, где он густ, от таких растений, как наша любезная крапива. Зачем она там? Разве мало ее не в парках?

Вообще, относительно чистоты либавский парк далеко уступает вашему Верманскому. И я, например, не лег бы помечтать, хотя бы то и после побывки в павильоне, на мураве тенистых древесных групп, особенно одетый в тонкий костюм, потому что было бы слишком жарко.

(Окончание следует, а пока…)

… а пока ознакомьтесь с корреспонденцией с театра военных действий, напечатанной в том же майском номере «Рижского вестника».  

Известия с театра войны

В телеграммах его императорского высочества главнокомандующего Кавказской армией от 7 мая вечером и 8 мая утром заключаются следующие сведения, в дополнение к предшествующим известиям:

«На всем протяжении наших берегов, от мыса Адлера до Очемчир включительно, турецкие суда продолжают бомбардировать и жечь беззащитные мирные поселения. В некоторых пунктах высажены прежние выселенцы с Кавказа; они стараются поднять и взволновать абхазское население. Для прекращения этих враждебных предприятий в Абхазию направлены войска.

По собранным после взятия Ардагана сведениям оказалось, что в оба дня боя, как в передовых укреплениях, так и в самой крепости, взято 82 орудия, в том числе два 8-дюймовых и много отличных крупповских орудий. Главные четыре укрепления имели профиль весьма почтенных размеров. В числе пленных взят один паша. Число погребенных турецких тел доходило уже до 800. В городе и во всем Ардаганском санджаке вводится русское управление».