«Русский язык тут на каждом шагу…»: писал о Риге 1929 года публицист белой эмиграции Андрей Седых

В 1929 году в Риге несколько месяцев провел известный публицист белой эмиграции Андрей Седых. Он тогда жил в Париже, работал в местной русской прессе и одновременно был корреспондентом рижской газеты «Сегодня». В ту пору выходят и его первые книги. Предисловие к одной из них — «Париж ночью» — написал Куприн.

Хвалебные отзывы о его литературном творчестве появляются за подписями Тэффи, Алданова, Ремизова. А позднее — Бунина. В Латвию Седых ехал как состоявшийся литератор. Итогом его поездки стала интереснейшая книга. Название говорит само за себя — «Там, где была Россия». Прежде чем вернуться к биографии автора, посмотрим фрагменты книги:

«Рига. Улицы в образцовом порядке, чисты, на углах эффектные полицейские — «картибниеки» — в белых перчатках, театральными действиями регулируют движение. Город наряжен, тонет в зелени, приятно было видеть вывески не только на латышском, но и на русском языке. (…) Рига теперь латышский город, это чувствуется на каждом шагу, но русского здесь осталось бесконечно много, и, к чести латвийского правительства, надо сказать, что этот русский дух не особенно старались искоренить».

«Русский язык в Латвии пользуется такими же правами гражданства, как латышский и немецкий. С телефонной барышней вы говорите по–русски, полицейский объяснит вам дорогу на чистейшем русском языке, в министерстве вам обязаны отвечать по–русски; любой извозчик знает, что «Дзирнаву иела» есть не что иное, как старая Мельничная улица. Русская речь слышится на каждом шагу.

Первые два–три дня приезжий оглядывается на говорящих, а потом привыкает к тому, что у всех в руках русская газета «Сегодня». Из утренних газет она наиболее распространенная, покупают ее не только русские, но и немцы, и латыши… На улице то и дело попадаются чисто русские типы — люди в косоворотках, в картузах. Каждое утро вокзал выбрасывает на рижскую мостовую латгальцев, приезжающих в город по делам или в поисках работы. Здесь увидишь и бабьи платочки, косынки, всклокоченные бороды, услышите чистейшую русскую речь.

А за каналом начинается Московский форштадт. Ты чувствуешь себя совсем в России, Мостовые выложены крупным булыжником, пролетка безжалостно подпрыгивает, вас бросает из стороны в сторону. По обеим сторонам Большой Московской лепятся одноэтажные деревянные домики с флигелями, с крылечками и александровскими колоннами.

Деревянные ставни откинуты на крючки, на окнах белоснежные занавесочки, герань, бесчисленные горшки с цветами и клетки с канарейками. В этих домах живут мелкое рижское купечество, бывшие чиновники, вдовы, сдающие комнаты внаем, «с утренним самоваром»; комнаты здесь огромные, в три–четыре окна, тщательно выбелены, уставлены кадками с фикусами, столиками с семейными альбомами в плюшевых переплетах с бронзовыми застежками…

В подворотнях девушки лущат семечки, у колониальной лавки Парамонова какой–то паренек перебирает трехрядную гармонь и в такт себе подстукивает подковками… Колониальная лавка набита товаром. У дверей выставлены бочки с малосольными огурцами, с копченым угрем, рижской сельдью. А за прилавком отпускают покупателям лососину, которой гордится Рига, кильки, шпроты, водку, баранки, пряники…

У дверей стоит бородатый мужчина в рубахе навыпуск и с массивной серебряной цепочкой через живот — должно быть сам хозяин, господин Парамонов. Время к вечеру, не сходить ли попариться в баньку? Банька здесь же, в двух шагах, и не одна, а несколько. В баньке дадут гостю настоящую мочалку, кусок марсельского мыла и веничек, а по желанию поставят пиявки или банки.

А после баньки можно зайти в трактир — в «Якорь» или «Волгу» — закусить свежим огурчиком, выпить чаю с малиновым вареньем… Так живут на Московском форштадте русские люди — отлично живут, не жалуются».

Не остается без внимания автора и Гребенщиковская моленная. Из пространного повествования и о храме, и о богоугодных заведениях, и о людях приведем только рассказ эконома об удивительном, единственном в своем роде иконостасе моленной:

«Входим в моленную. Вся стена в старинных иконах. Потемневшие лики святых строго глядят из тяжелых серебряных риз. Старообрядцы гордятся своими иконами.

— Подобных во всей России теперь не найти. Рублевской школы. И мастеров таких нет — давно секрет потеряли… Вот, изволите обратить внимание, Успенье Божьей Матери — наш храмовый праздник. А это вот Никола Беженец. В пятнадцатом году, во время эвакуации, увезли его в Москву, да впопыхах не успели вынуть из киота. Так и отправили.

А вернулся он через десять лет, по договору от большевиков обратно получили, и даже стекло не разбилось… И с той поры называем его Никола Беженец… А это Неопалимая Купина — от пожаров охраняет. Есть еще от пожаров и молний заступник — преподобный Никита. Ему  молиться следует тридцать первого января…»

В латгальских деревнях и на хуторах Андрей Седых нашел допетровскую Русь. «Черные стародавние покосившиеся избы, скрипящие в ненастье ветряки, непроезжие, расхристанные дороги». В деревне Борисовке парижский литератор попал на последние проводы крестьянки. Моленную заполнили крутоплечие бородачи. На них были «длинные, до земли, кафтаны».

Слева, за перегородкой, стояли женщины в темных платках. И старческие, и молодые, и детские лица «объединяло общее выражение — торжественное, сосредоточенное, умиленное». Звучали нигде не слышанные, скорбные песнопения, «бабы подпевали тоненькими голосами». «Наступил момент прощания. Из толпы по двое стали выходить мужики. Становились по бокам гроба, низко кланялись всему миру. И все молящиеся — им в ответ. Потом прощавшиеся крестились, падали ниц, били покойнице земной поклон, трижды касаясь лбом холодных плит молельной. А встав, кланялись друг другу и уступали место».

Напоследок Седых удалось побывать на российской границе — взять горсть родной земли.

Сам писатель родом из Феодосии, из семьи крещеного еврея. После окончания гимназии в Феодосии 17–летним пареньком Яков Цвибак — такой была его настоящая фамилия — нанялся матросом на пароход, который следовал в Болгарию. Через некоторое время вместе с семьей попал в Стамбул, где полгода продавал газеты.

В начале ноября 1920 года перебрался в Италию, а затем во Францию, где обратил на себя внимание бывшего министра царского правительства Михаила Федорова, который курировал дела студентов–эмигрантов из России. Федоров направил Цвибака в школу при Парижском университете. По ее окончании он становится парламентским корреспондентом известной газеты белой эмиграции «Последние новости». Корреспонденции появляются под псевдонимом Андрей Седых.

Сын, как и отец, были православными, но нетрудно представить, какой осадок вызвала бы у читателей настоящая фамилия автора — Цвибак. Русская эмиграция из многих стран о самых громких скандалах узнает по публикациям Седых — в том числе о похищениях генерал Кутепова и Миллера. Кстати, Евгений Миллер родом из Двинска, и в свое время «Семь секретов» писали о его похищении в Советский Союз, которое организовал генерал Скобелев, работавший на советскую разведку.

В 1933 году после выхода сборника рассказов «Люди за бортом» — о повседневной жизни низов русской эмиграции — на автора обратил внимание Бунин. Предложил стать его личным литературным секретарем. Именно Седых сопровождал писателя в Стокгольм на церемонию вручения ему Нобелевской премии по литературе. Отвечал за организацию гостиничных номеров, интервью.

Помимо этого, практически каждый вечер Седых проделывал кропотливую работу — читал письма, приходившие знаменитому писателю со всех континентов, готовил ответы на них. Один Бунин физически не мог проделать такой колоссальный труд. В 1941 году Седых по понятным причинам вынужден был покинуть оккупированную Францию и оказался в США. Его, еще не знавшего английского языка, сразу приняли в штат газеты «Новое русское слово». Он проработал в ней всю оставшуюся жизнь — более полувека! В 1973–м стал главным редактором.

Именно при нем «Новое русское слово» приобрело вес в кругах эмиграции. Седых умер зимой 1994–го в Нью–Йорке. Он был настоящей живой историей, легендой журналистики. Мы можем гордиться тем, что он зарисовал в одной из книг и довоенную русскую Латвию.

Илья ДИМЕНШТЕЙН.