«Русских тут очень уважают»: эмигранты 1930-х в Египте

Прилежный турист Кука, осмотревший достопримечательности Египта — пирамиды, мечети, крепости, храмы, королевские могилы и статуи, — видит только очень маленькую часть Египта.

У меня есть русский друг, много уже лет подряд живущий в Египте, и мы с ним, в обществе двух надежных проводников, едем в пустыню.

За чертой города нас ждут меланхоличные верблюды. Слева пирамиды, позади нас узкие башни крепости поднимаются к небу. Забавляет процесс езды на верблюдах, разговариваем с проводниками на невозможной смеси итальянского, английского, французского и арабского языков. Город давно исчез из виду, и внезапно осознается одиночество пустыни: одна блестящая звезда за другой прорезывается в темном ночном небе, и все кругом овеяно бесконечной тишиной и спокойствием. Невозможно больше сидеть в палатке, раскинутой проводниками, сон не идет на ум — слишком «звучит тишина».

Но ты уже не тот человек, которым был раньше, — который любит, ненавидит, торгует, хвастается и пишет. Полное чувство перерождения, человек все более углубляется внутрь себя и узнает тысячу вещей, о которых еще вчера не имел никакого понятия. Но все-таки еще немного смешно, когда на одной остановке проводник ложится ничком и прикладывает ухо к земле. Вспоминаются романы Майн Рида…

Но он встает и говорит моему другу:

— Приближаются трое людей, один из них с палкой, через четверть часа они будут здесь.

Невольно улыбаешься — слишком невероятно. Но когда минут через десять появляется бедуин, сомнений не остается.

Начинается церемония пустыни:

— Воды? — спрашивает мой друг.

Но бедуин отрицательно качает головой. Даже если бы он умирал от жажды, закон пустыни обязывает его отказаться. Так же и второй раз. Только после третьего вопроса он берет воду и делает это с таким видом, как будто оказывает нам большую честь.

Он остается с нами несколько часов, потом поднимается, кланяется с истинно королевской манерой и собирается удалиться. Но мой друг не менее вежлив. Он качает головой, дает понять, что бедуин для нас желанный гость, и, когда тот все-таки делает движение уйти, энергично кричит ему:

— Стой!

Бедуин сразу понимает, в чем дело. Ему не надо угрожать оружием. Он знает теперь, что не может вернуться к своим двум спутникам, чтобы осведомить их о нашем вооружении и о нас самих. Он подчиняется и уходит от нас только через два дня, в нескольких часах пути от Каира.

Эти бедуины — опасные бродяги. Хотя многие люди говорят: «Мы живем в двадцатом веке», — но я бы никому не советовал без оружия и на наскоро нанятых верблюдах отправляться в пустыню дальше, чем на несколько километров.

Англичане крепко держат Египет в своих руках. Правда, там есть король, но король Фуад должен быть настроен дружелюбно по отношению к англичанам. Когда он однажды уклонился от этого, то попросту был заперт под домашний арест. Официально это называлось болезнью.

Англичане могут в течение двух недель превратить Египет в пустыню и пустыню — в цветущую местность. Им только стоит отвести Нил в другое русло в Судане. И так как они владеют Суданом, то владеют и Египтом.

Но как бы они ни хозяйничали и ни богатели в Египте, невольно напрашивается вопрос: что было бы с этой страной, если бы их не было? Наверное, она до сих пор была бы зачумленным местом, потому что грязь арабов совершенно не поддается описанию. У «детей народа» на веках сидят мухи, и как они, так и их родители слишком ленивы, чтобы их согнать. Насекомые кладут свои яички на веки и в брови и таким образом медленно, но верно разрушают глаза. Многим родителям это не только безразлично, но они относятся к этому даже с некоторым удовольствием, потому что надеются таким образом получить больше «бакшиша» от сострадательных иностранцев.

Жилища арабов представляют собой такую клоаку, что удивительно, как сравнительно мало арабов умирает от заразных болезней. Во всяком случае, еще прошлой весной в Каире умерло от тифа двадцать тысяч человек.

А европейцы?

От моего молодого русского друга я узнал, что единственными гражданами Египетского королевства, не арабами, являются русские.

В этой стране, где живет несколько сот тысяч белых, европейцы живут своей обособленной жизнью, которая по своему укладу мало отличается от жизни в Европе. Это типичная колониальная жизнь среди туземцев. Они являются гражданами своих государств и, проведя здесь всю жизнь, умирают гражданами Франции, Италии, Англии, Соединенных Штатов…

Как в Китае, они пользуются особыми привилегиями, правом национального суда, в котором важную роль играет посланник государства, и т. п.

И только русские, вернее русские эмигранты, прибывшие сюда для того, чтобы осесть на новой земле, приобрели египетские паспорта и стали подданными короля Фуада.

— Неужели они живут как арабы? — спрашиваю я Балли (так прозвали египтяне моего друга).

— Конечно, нет.

Они живут преимущественно в городах — Каире и Александрии. Многие из них государственные и городские чиновники. В Александрии очень много русских работает в трамвайном обществе. Много русских коммерсантов.

Одна из лучших гостиниц Александрии — отель «Клэридж», в котором не так давно состоялся международный съезд почт и телеграфов, принадлежит двум русским княгиням — княгине Оболенской и княгине Вяземской.

Русские пользуются большим уважением среди иностранных колоний Каира, и на русском балу, устраивающемся в Каире в марте, присутствуют сливки каирского общества.

На станциях железной дороги арабы предлагают пассажирам русские калачи.

— До войны я бывал в России и воспоминание о русских калачах пронес через два десятилетия.

Мой друг отрицательно покачал головой и рассмеялся:

— Это не русские калачи. Бог их знает, откуда они взялись. Правда, они похожи, но они чисто арабские! Мы их не пустили в ход… Если говорить о чем-нибудь русском, что завоевало себе здесь некоторую популярность, это — русская водка. Мы получаем ее из Парижа, и вам достаточно зайти в любой ресторан Каира, чтобы получить «рюмочку белой».

Несколько позднее, в вагоне, по пути в Карнак, где живет знаменитый заклинатель змей Мусса, мы снова заговорили о русских.

В соседний вагон третьего класса, переполненный грязными арабами, провели трех темнокожих арестантов, закованных в цепи. Я вспомнил о подсудности местных русских туземному арабскому суду и ужаснулся.

— Неужели и с провинившимся в глазах закона русским обращаются так же бесчеловечно?

Балли успокоил меня. Арабы сумели оценить русских, добровольно отказавшихся от всех привилегий иностранцев в Египте. Туземные суды применяют к русским другую меру наказания, и если провинившийся русский попадает в тюрьму, то с ним обращаются совсем иначе. Араб, совершивший вместе с русским одно и то же преступление, карается в несколько раз строже. Это своего рода благородный жест египетского правосудия по отношению к европейцу, ценящему самостоятельность и достоинство независимого Египта.

А вот мы и у Муссы.

Шейх Мусса — не заклинатель змей в обычном смысле этого слова: он не вырывает пресмыкающимся ядовитых зубов, чтобы потом давать им кусать себя. Это человек, к которому чувствуется невольное уважение.

Сам он гордо называет себя повелителем всех змей, пресмыкающихся и скорпионов, как потомок библейского рода, в котором старший всегда был «королем и богом змей».

И он доказывает это, идя с нами к любому месту, которое мы выбираем сами, и там «вынюхивая» змей из их убежищ и расщелин.

В трех шагах от дороги, под кустом, однажды лежала кобра, о которой мы не имели никакого понятия. Шейх Мусса наклонился, взял ее голой рукой — вся рука была забрызгана ядовитым гноем, — потом положил ее на землю, наклонился над ней, пробормотал монотонные слова, пока кобра не поднялась, не раздула шею и не стала ритмично покачиваться из стороны в сторону. Без всякой опасности мы могли заснять ее на фотографическую пластинку.

Мусса живет в своем доме со змеями, в арабской хижине, мало чем отличающейся от других.

Мой друг Балли видывал виды, но и он, не только я, вскочил на стол, когда из какого-то угла на нас бросилась огромная змея.

Мусса искренне расхохотался, показывая великолепные зубы. Не хватало еще, чтобы он сказал: «Что вы, такие миленькие животные…»

Балли рассказал мне при этом, что в летнее время Мусса не отходит от своего дома дальше километра. Он лечит всех, кто к нему приходит, без лекарств, простым поглаживанием укушенного места своей рукой. Обладая иммунитетом против змеиных укусов, он спас много сотен людей от ужасной смерти.

Я стою на борту «Полонии» в гавани Александрии. Некогда этот польский пароход шел под русским флагом и назывался «Царь» [Тут автор ошибся, «Полония» раньше называлась «Курском». — Press ]. Русско-Азиатская компания, наполовину принадлежавшая датчанам, спасла этот пароход и три других от конфискации большевиками. Несколько лет тому назад они были проданы Польше.

А это «Курск» еще до войны у либавского причала. 

«Полония» случайно зашла в Александрию, и я пользуюсь этим красивым гордым судном для возвращения в Европу.

На пристани стоят арабы, торгуют, просят милостыню, кричат, вопят и заклинают. Трое молодых людей проделывают акробатические трюки, которые привлекли бы внимание в любом европейском кабаре и стали бы аттракционом, — а здесь они получают полпиастра. И они счастливы, получив монету: лицо сияет, рот растягивается до ушей.

Мы бросаем им все фальшивые деньги, которые нам всучили по дороге, — монетки по пять, десять, двадцать пиастров. Трое арабов сперва каменеют от неожиданного счастья, потом вся толпа — артисты, торговцы, нищие, воришки — набрасывается на них. Но когда они понимают, в чем дело, то начинаются проклятия. Но монетки они все-таки прячут — в надежде всучить их, в свою очередь, какому-нибудь другому доверчивому иностранцу.

Георг Бриттинг.