Утром в Риге снова падал снег, и так сильно, что занесло сугробом кривую калитку их крошечного домика в Московском форштадте. Сегодня Колю не пустили гулять. Бабушка показала на огромные сосульки, свисающие с водосточного желоба, — и не пустила.
Снег, снег падал и падал вокруг. Казалось, он скоро пробьется сквозь крышу и завалит две маленькие комнаты их домика. Но и тогда, наверное, мама не встанет. Она по–прежнему, ничего не замечая, будет лежать на кровати, отвернувшись заплаканным лицом к стене. Рождественским постом мама Коли получила письмо. Письмо было от боевого товарища ее мужа. Коле никто ничего не сказал, но все кричали и плакали. Потом мама оделась в черное — и легла. Сначала еще рвалась все куда–то, собирала вещи, а бабушка отговаривала:
— Никогда до Екатеринбурга не доедешь. И что там найдешь? Ничего нет… Яму найдешь общую? Все кончено. Нечего искать. Живи ради сына…
Коля подходил и гладил маму по голове, по спутанным волосам, которые за три недели, что мама вот так лежала, не были уже похожи на ее красивые, гладкие, блестящие волосы. И лицо не было красивым: опухшее, красное, она все еще плакала — хотя и молча, чтобы не пугать его, Колю. Но все было ясно. И то, что отца красные убили. И то, что он, Коля, теперь единственный мужчина в семье. И то, что он вырастет и будет мстить за отца.
Коля действительно был уже взрослым. И хотя он не был еще гимназистом, но ему уже исполнилось восемь, и два года уже как он ходил к исповеди. И сейчас, Рождественским постом, он говел. И ждал Рождества, чтобы написать на клочке бумажки свои грехи, как он понимал их, — и медленно, под свет свечи, прочесть батюшке в соборе на исповеди. А потом они с мамой пойдут причащаться. Семь дней осталось до Рождества. Если мама встанет, конечно…
Днем под окно прибежал Митя, мальчик из соседнего дома. Он жил здесь же, на Садовниковой улице, и отец его был мастеровым у немецкого купца. Митя звал сбегать и подсмотреть за старшими ребятами — ведь накануне Нового года те обязательно соберутся на общие бои. Наши мальчишки будут кидать камни через железную дорогу «в немцев». В немцев — значит, в тех ребят, которые не живут в Московском форштадте. А «немцы» будут кидать камни в наших. Потом на Песках они сойдутся в рукопашную — голыми руками, и все это можно будет подсмотреть из–за забора, пока не прибегут разгонять бои полицейские… Да, было бы здорово, но бабушка настроена так решительно, что не пустит его посмотреть бои.
— Ладно, потом расскажу, как было, — говорит Митька и убегает. А кажется, что ныряет в сугробы возле калитки.
Новый год. Под елку с шарами и красными бантами бабушка кладет Коле новые варежки, связанные ею у него на глазах за последние две недели. Пока мама лежала, бабушка, чтобы не сойти с ума, вязала.
Коля большой, он все понимает. Больших подарков он не ждет. На днях заходила жена домовладельца фрау КеНИГ, она вежливо поболтала с бабушкой и напомнила, что оплата жилья просрочена. Фрау КЕниг вместе с мужем и рабочими приходит к тем, кто ей задолжал, дважды: первый раз — выпить чаю, второй раз — снять и вынести входную дверь и печные вьюшки.
Бабушка надевает свое единственное черное платье, сверху — пальто, кутается в шаль и ведет с собой Колю в собор. Мама — лежит…
В Кафедральный собор рижане с Московского форштадта обычно ходят пешком — и Колина семья, перебравшись в Ригу два года назад во время революции из Петербурга, повторяет все шаг в шаг за коренными русскими рижанами. Кстати, он помнит, как уезжали из Петербурга. Как мама плакала, а отец обнимал ее, целовал Колю в лоб и повторял:
— Мы встретимся, все будет хорошо, мы встретимся…
Потом раздался третий гудок, и поезд двинулся. И в густом тумане остался позади вокзал балтийской железной дороги. Потом были города со странными названиями за окном. Потом — Рига. И родственники, которые вместо помощи почему–то шарахались и лишь советовали маме скорее устроиться в странное немецкое заведение с названием «Здесь можно получать чисти беля вимить». И мама гладила уже два года эти бесконечные горы свежестираного белья из немецкой прачечной — и этого хватало на аренду их домика и даже на сладости. Сладости… Перед Кафедральным собором развернулась рождественская ярмарка.
— Хорошо, Коленька, после службы купим пряники, — обещала бабушка, и, широко перекрестившись, они начали подниматься по высоким ступеням собора.
Новогодняя служба… Молились о мире, чтобы немцы не вернулись — как два года назад, когда здесь в соборе шли уже лютеранские службы. Чтобы красные не пришли — как два года назад в Петербург. Чтобы с голода не умереть — как миллионы людей там, дома, в России. Чтобы папа был жив… Нет, об этом больше не молились. Его, Колин, отец — герой, погиб за Родину. Даже если мама и бабушка не хотят ему об этом говорить.
Ночью, ровно в полночь, колокол Кафедрального собора бил так глубоко и сильно, что Коля у себя, на Садовниковой, легко проснулся под этот звон. Проснувшись, он сел на кровати и слушал звон, и слушал, как мама в комнате стонет:
— Сережа, Сережа…
Как бабушка утешает ее, что–то говорит: «Ради Коли… жить, надо жить… нужны силы… работать… одна кормилица… тебе только тридцать».
Вслед за русским колоколом забили колокола латышские — кирх и католических храмов.
— Господи, помоги моей маме. Исцели ее, Господи, — молился в своей кровати Коля. Он не плакал. Мужчинам нельзя.
Последняя неделя поста. Было тихо и сонно. Опять огромные сосульки свисали с водосточной трубы, и бабушка не пустила Колю на улицу — а можно было с Митей добежать до угла Католической и подсмотреть за разбойниками. Да–да, там в трактире собирались самые настоящие разбойники — и все это знали, и Коля видел их не раз. И пьяных, и просто злых. Из погребков, келлеров в Старом городе выходили другие мужчины — пьяные, но добрые. А эти, о, эти воистину были разбойники.
Сидеть дома было скучно, тогда бабушка звала его к столу, где продолжала вязать — чтобы не нервничать из–за мамы. И рассказывала о предрождественск
— Итак, Коленька, сегодня 1 января — а это значит, что сегодня мы помолимся святому Бонифатию…
— Бонифатию?
— Да, это был великий мученик. Он был язычник, а увидел однажды, как мучают и убивают христиан, — и сам вышел на арену и сказал: «Я тоже христианин, и меня убейте»…
На следующий день, 2 января, бабушка рассказывала о святом старце ИОАННЕ КРОНШТАДТСКОМ:
— А ведь он предсказывал, предсказывал, что Россия погибнет. Что все будет кончено, — говорила она и тут же осекалась, поворачиваясь к открытой двери в мамину комнату. И тут же добавляла, исправляясь: — Вот они, Коленька, самые предрождественск
— Встречать?
— Да.
На сочельник, накануне Рождества, мама не встала. Сочиво из риса варила бабушка.
А вечером в соборе Коленька встретил Господа. Он лежал — маленький, обернутый в пелена — в вертепе. Игрушечный вертеп был как настоящий — маленький другой мир. И Вифлеемская звезда горела над ним. И Богородица склонялась над Своим Сыном. И Богородица была такая же красивая, как мама. Только Она не плакала. И пастушки улыбались Коле. И восточные мудрецы кивали своими тюрбанами на головах.
— Господи, помоги нам, — молилась бабушка. Коля с удивлением смотрел на мудрецов…
Рождество пришло в их дом удивительно. Рано утром Коля услышал мамин голос, она не кричала, не плакала. Она встала — спокойная, сдержанная, печальная, но светлая — и сказала:
— Ну вот, кажется, мне уже лучше. Надо скорее умываться. Такой великий день. Рождество. Нельзя опаздывать в храм…
Они шли по холодной, заснеженной Мельничной улице. Сверху угрожающе нависали сосульки. Но тихо и спокойно было на сердце у Коли. Мама держала его за руку, и в воздухе лился звон колоколов собора.
— Потом, после службы, зайдем на ярмарку, и я куплю тебе самый красивый календарь. И вафли, — обещала мама.
Было еще темно, темное раннее утро. И Коле показалось, что в небе он видит звезду. Это была Вифлеемская звезда. И она улыбалась Коле…
Ника ПЕРСИКОВА.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.