Леонид Леонов и его итоговый русский роман XX века: эссе Дмитрия Быкова

Говорят, стихотворение Евтушенко «Мёд» как барственный советский писатель покупает в голодный военный год, на скудном базаре, полную бочку мёда, за которым томились в очереди голодные старики и дети, теперь им ничего не достанется, написано именно о Леонове. Очень возможно. Никто и не расхваливает его человеческие качества. Скорее всего, он был человек жестокий, мрачный, относящийся к людям без особенной любви.

И проза у него жестокая, без той поэзии, того внутреннего света, который так и струится со страниц русской классики; и слог тяжёл, вязок, при всей виртуозности. Леонов сам сознавал ущербность, безблагодатность, духоту мира собственной прозы. Но что с того? У России есть и такой лик, и такая ипостась, и нужен был леоновский мрачный талант, чтобы звероватая и беспутная Россия нашего века не казалась потомкам символом безвинно поруганной чистоты.

Леонов с первых повестей был автором вызывающе несоветским, хотя глубоко русским (вообще тождество русского и советского выдумка слишком рьяных почвенников и слишком пугливых западников). Славу ему принёс «Вор» — роман недостоверно сложный для двадцативосьмилетнего автора. Атмосферу этой книги мистическую, бродящую атмосферу переходной, полунэповской-полукрасной Москвы 1927 года, полную призраков, ожиданий, подпольных людей, атмосферу бандитской, притонной, придонной жизни, не забудет ни один читатель. За великую кровь, за опьянение расчеловечивания леоновская Россия платит этой угарной, призрачной жизнью, как платит за свою небывалую жестокость бывший красный командир, а ныне бандит Митька Векшин.

Не менее храбр, хотя и более скрытен был Леонов в «Скутаревском». Там старый «спец», профессор, решившийся сотрудничать с большевиками, изобретает способ передачи электроэнергии на расстояние без проводов, посредством каких-то волн. В его лаборатории лампочка без проводов горит, а на опытной станции не горит. «Что-то не то в воздухе», говорит он персонажу-большевику. Славная метафора.

Следующий леоновский роман «Дорога на Океан» вышел несколько скучен, но новаторские принципы его построения оказали на русскую прозу немалое влияние: знаменитый айтматовский «Буранный полустанок» почти полная калька с него в смысле архитектоники и основных мотивов. До начала оттепели Леонов больше романов не писал, ограничиваясь набросками к будущей главной книге. Этот период со второй половины тридцатых отмечен несколькими его пьесами, конформными и не особенно удачными. Осмысливать советскую историю и феномен коммунизма он взялся позже.

Неудачей Леонова, на мой взгляд, был и «Русский лес» удостоенный Ленинской премии, глубоко соцреалистический, плоский и правильный роман, давший название одеколону. Там даже с волшебным, изломанным леоновским языком стало что-то твориться: он опреснел и опрозрачнился. Перед тридцатилетним молчанием своим Леонов опубликовал прелестную повесть «Evgenia lvanovna» с удивительными размышлениями о России и Востоке, и фантастическую киноповесть «Бегство мистера Мак-Кинли», в которой тема борьбы за мир была лишь прикрытием, а главным была леоновская концепция истории мрачная, эсхатологическая. В снах о будущем Земли и человечества леоновские герои всегда видят выжженную землю, хлам, какие-то люки… Не спасётся никто, поэтому бежать позорно, таков экзистенциальный пафос этой небольшой, но очень мощной вещи, которая много потеряла даже в талантливой швейцеровской экранизации.

Но главным трудом последних тридцати лет жизни Леонова был двухтомный роман «Пирамида» фантастическая притча о пришествии на Землю ангелоида Дымкова. Действие её разворачивается в конце тридцатых в любимых леоновских местах на московских окраинах. Главный пафос романа заветная леоновская мысль о несовершенстве человеческой природы, о том, что человек лишь опытный образец, что соотношение «души и глины» в нём нарушено, и потому человечество обречено на медленное вырождение. Обречены обе цивилизации: и «основанная на силе», как называл Леонов советскую, и «основанная на слабости», как он точно обозначал западную. Сквозной леоновский персонаж, начиная с «Соти» и «Вора» и кончая последней притчей, именно герой, в котором роковым образом нарушен тот самый баланс огня и глины: это вечный изгой, не способный пристать ни к одному лагерю, ни к одному клану, то звереющий, то кающийся и не знающий собственного пути.

Глубоко личная, собственно леоновская боль видна в образе священника, который для спасения семьи, ради устройства на работу, принуждён был публично отречься от Бога в клубе, отрёкся и умер. Чувство потерянности, холод изгнания, неприютность оскудевшего жилья вот атмосфера «Пирамиды». И не дано человеку другого выбора либо триумф силы и воли, олицетворяемой в романе иезуитом-Сталиным, либо вечная неприкаянность и затерянность: даже ангелоид в романе Леонова несвободен. С потрясающей силой описывал восьмидесятилетний Леонов странствия священника, изгнанного из своего прихода и ночующего в склепе на кладбище: такого ощущения бездомности, выпадения из всех контекстов я не встречал в русской прозе нашего века. «Пирамида» вообще не самый лёгкий роман, «книга из антивещества», как назвал её С.Лурье. Умиляться там не над чем, надеяться почти не на что, и крах России выступает лишь как прообраз будущего всемирного краха.

Но концепция мироздания и истории, изложенная Леоновым, столь увлекательна, что даже спорить с нею доставляет редкое интеллектуальное наслаждение. Разумеется, есть в «Пирамиде», как в любом большом романе, провисающие эпизоды и избыточные главы — книга обречена была на лежание в столе, и потому автор, тридцать лет дописывая и переписывая её, кое-где не остановился вовремя. И вместе с тем это безусловно итоговый русский роман XX века, ставший тревожным и значимым событием для любого, кто не убоялся объёма книги и трудностей леоновской речи.

В конце жизни Леонов часто плакал. Тем, кто помогал ему готовить «Пирамиду» к изданию, он рассказал своё детское видение: будто некий старец — Бог или святой — начал творить над ним крестное знамение, но вдруг опустил руку и словно отпустил его. Эту неполноту замысла о себе, незавершённость собственной судьбы Леонов чувствовал неотступно. Он не бунтовал против строя, хотя издевался над ним и сознавал его абсурдность (именно он на просьбу властей написать что-нибудь уничижительное о Солженицыне ответил, что для этого должен ознакомиться со всем объёмом написанного им — просьба издевательская и заведомо невыполнимая).

Он не написал многого из того, что мог и должен был написать. Он боролся с неповторимым своим мировидением, со своей сложной и точной речью, чтобы выдавать публикабельную, вписывающуюся в советский канон продукцию. В его наследии есть вполне мусорные страницы. Но есть и то, что останется на века невзирая даже на то, что сегодня советская литература не читается решительно никем. Адепты её так же безграмотны, как и ниспровергатели. Но к Леонову это уже не имеет отношения. Он своё сказал.

Дмитрий БЫКОВ.