Как в концлагере — каждый сам за себя: философ о латвийской политике

— Только что на латышском языке вышла книга «Сила бессильных» (латышское название Bezvarīgo vara), в основе которой сочинения трех чешских знаменитостей: Томаша Гарика Масарика, Яна Паточки и Вацлава Гавела. Но в целом это сборник статей, в котором представлены и другие чешские, а также латвийские авторы. Вы — один из них.  В какой силе ныне пребывают эти бессильные, которых в посвященном Яну Паточке эссе в свое время выделил Вацлав Гавел? 

— Книга издана, и в какой–то мере это чудо, что ее удалось издать на латышском. Может статься, что издать ее в Чехии, учитывая тамошнюю политическую турбулентность, сейчас было бы не так просто. Ибо сторонников Гавела в нынешней Чехии поносят до тошноты. А тут латвийцы наконец–то имеют возможность хоть фрагментарно ознакомиться с трудами трех мыслителей: Масарика, Паточки, Гавела.

А положение самих «бессильных», на мой взгляд, изменилось не ахти как. Если придерживаться отношения Гавела к тому, как это было после 1968 года и как Гавел это пытался понять, когда после смерти Паточки в 1974 году создавал посвященное ему эссе «Сила бессильных», то «бессильные» и сейчас находятся в такой же ситуации, как и тогда.

— Но при употреблении сочетания «сила бессильных», очевидно, подразумевается, что эти «бессильные» обладают какой–то силой, ресурсом власти…

— Ясно, что у «бессильных» имеется власть. Человек легитимно не может избавиться от властных отношений. Он постоянно в них замешан. Вопрос лишь в том, способен он ими пользоваться или нет…

— Сила и власть будто бы предполагают способность действовать…

— Да, конечно. Потому ссылка на «бессильных» в какой–то мере является просто удобной позицией. Ведь можно сказать: а что я, я же ничего… Поэтому тут надо ввести еще одну коррекцию. Латыши зачастую говорят: да, вот этот — политик! Потому что он там что–то делает. А в принципе, политик любой из нас.

Можно, конечно, ввести разделение – макрополитика, микрополитика… Но это почти ничего не даст. С помощью этого можно что–то понять, объяснить, но не жить.

— Но все–таки как эти отношения выстраиваются? Например, имеет ли, на ваш взгляд, в Латвии это выстраивание какие–то признаки системности?

— В случае Латвии я это вижу в нескольких аспектах. Вряд ли я их все тут перечислю. Возьму один. Подберусь к нему как бы окольным путем. В прошлом году Университет Саламанки отмечал свое 800–летие. И я в прошлом году оказался в Саламанке, когда Испания праздновала свой День конституции. Это уже второй аспект. На празднике выступал симфонический оркестр и с ним – знаменитый певец Амансио Прада.

После концерта публика, конечно, хотела добавок. И Прада, знаменитейший певец, взял в руки конституцию и сказал: «А вы знаете, чтобы нечто подобное сотворить, нужно множество профессоров». И он стал их перечислять. А потом сказал: «Одному из них я посвящаю песню, которую сейчас спою».

Можете ли вы себе представить, чтобы в Латвии в День конституции упоминалось имя какого–либо профессора… Вывод о Латвии очень прост: интеллектуальной традиции здесь почти нет. Скорее можно говорить о совершенно обратном – об антиинтеллектуальной традиции, которая, между прочим, наметилась в 30–е годы прошлого века.

Антиинтеллектуальность – это выступление против рационального, против интеллектуального. В общей картине интеллектуальное допускается как декорация, как мероприятия, которые приносят полезные результаты народному хозяйству. Или как нечто такое, чем можно просто похвалиться.

Самое важное – конституция есть напоминание о формальных вещах, и она требует соблюдения формы, которую нужно постоянно поддерживать и актуализировать. Точно так же обстоят дела с интеллектуальным. Если этого не происходит, попадаем в антиинтеллектуализм.

Продолжим о Латвии. Совсем недавно агентство LETA опубликовало новость, что профессора ЛУ получают чуть ли не три тысячи. Вот возьмите да пройдитесь по нашему факультету, и вы ни одного такого не найдете. Но раз так, то получается, что профессора у нас либо ленивы, либо ни на что не годятся.

Вряд ли они ленивы, поскольку работают во многих местах. Значит, речь о чем–то другом. И тут можно сразу хватать быка за рога. Здесь речь о каком–то виртуальном мире, в котором все у нас прекрасно, мило и так далее. А в реальности происходит совершенно противоположное.

В том же повествовании сказано, что можно было бы привлечь молодых профессоров из заграницы. Их зарплата составляла бы минимум четыре тысячи. Что получается? Если приглашаем молодых и платим им больше, возникает вопрос: почему такая дискриминация? По какому признаку – этническому, языковому?

Кроме того, речь идет о молодых, начинающих профессорах из–за рубежа. А как ты им вдолбишь, что это звание всего лишь на шесть лет? В других странах принято: раз ты профессор, то ты профессор на всю жизнь. А у нас через каждые шесть лет ты должен проходить процедуру сертификации.

Значит, либо имеется этот виртуальный мир, которому поддаются, не думая о том, как это на самом деле, либо не предоставляется отчет о фактическом, о сущем. И начинается пребывание в мире грез. А там все красиво. Там никакой интеллект, никакое рациональное действо невозможны.

— Однако интеллект вроде определяет некое качество в каждой сфере нашей деятельности.

— В любой! Но еще — о предоставлении отчетов. Например, не мешало бы вспомнить, что в XIX веке у нас был знаменитый социолог, именем которого названа Павилоста, — Павилс Лилиенфелдс. А известнейшим философом XIX века в Латвии был Иоганн Эдуард Эрдман. Знаменитый гегелист. Родился в Валмиере. Сколько людей о них знают?

А я их обоих упоминаю, потому что они в некотором роде не вписываются в картину нынешней Латвии, поскольку один — русский, другой — прибалтийский немец. А русское и балто–германское тут просто–напросто отбрасывается. Оно не нужно. По сути, происходит отчуждение. И в связи с этим, продолжая это отчуждение, не понимают еще некоторых вещей. Среди прочего — и большевистское отчуждение, которое тут на высоте.

Но я хочу напомнить о другом. Например, нашего Кришьяниса Баронса называют отцом дайн, наших народных песен. А где это все происходило? В Российской империи. Баронс показал, что у этих будто бы отсталых аборигенов тоже имеется свой фольклор. А в то время, когда Кришьянис Валдемарс призывал всех латышей податься в море, Российская империя укрепляла свои морские границы.

Это все происходило в рамках Российской империи, но об этой имперскости либо забывают, либо прикидываются, что не замечают.

Далее — о латышских стрелках можно говорить многое, но, извините, они были составной частью российской армии. Я тут подчеркиваю лишь эти две составляющие: если отбросить балто–германское и русское, многое становится непонятным. Но если оценивать контекст и тех, кто способен давать отчет, — раскрываются другие вещи.

— Истинные латыши вас за подобный уклон вряд ли будут носить на руках.

— Но вы же сами сказали, чтобы я говорил ясно и четко. Вот это я и делаю. Предоставить отчет — это значит высказываться ясно, четко и перестать прикидываться. Озвученное мнение о зарплате вузовских преподавателей – это и есть притворство.

Допускаю, что тут еще имеются люди, которые понимают выражение «потемкинские деревни». Тут понастроены всякие и разные потемкинские деревни, а на бумаге все красиво. Но фактическая жизнь – нечто совершенно другое. Латвийцы очень здорово приноровились использовать механизмы советской поры. Отписка, бумаготворчество… На бумаге все красиво, а в жизни происходит совершенно противоположное. И это продолжается сейчас и здесь. В Латвии.

— А чего же мы, латыши, тут по–настоящему хотим? Да, мы, например, возмущаемся, что бюрократии у нас многовато, но одновременно поносим людей, которые в свое время сотворили хотя бы 4 мая. За то, что они не подали нам в постель то, чего мы хотели. Кто же мы такие?

— Это слишком сложный вопрос. Вернусь к Масарику, поскольку он сказал одну очень важную вещь. Он сказал, что демократия предусматривает образованного человека. И что одной из составных частей этого образованного человека является самообразование.

А у нас на сей день образование заброшено, и порой у меня создается впечатление, что если бы к нам прибыл какой–нибудь марсианин, то у него сложилось бы мнение, что образовательную систему Латвии пытаются уничтожить.

Взять хотя бы уничтожение маленьких школ — иначе это не назвать. Это не способствует ни образованию, ни интеллектуализму. А если посмотреть, как осуществляется это уничтожение — посредством объединения школ в центры, нарекаемые центрами развития, то на самом деле это политика, характерная для общества, которое мнит, что для него самая важная модель существования – концлагерь. А в концлагере каждый сам за себя. Не смотри на других и пытайся каким–то образом выжить.

Конечно, моя позиция несколько отличается от позиции Масарика и Гавела. Не надо заниматься лишь восхвалением демократии. Ибо в демократии рождается тоталитаризм. Лишь условно можно утверждать, что тоталитаризм – это противоположность демократии. Демократия тоже может обернуться тоталитаризмом. И в наши дни имеется достаточно признаков, которые свидетельствуют о том, что она тоталитарна.

Возвращаясь к конституции: демократия есть осуществление формальных процедур и актуализация этих формальных актов. А если этого не происходит, то демократия в ее положительном смысле рушится.

Я уже упоминал виртуальный мир – наречение чего–то другими именами. Например, в Латвии уже продолжительное время популярны так называемые структуральные реформы. Однако если обратиться к английскому, то речь вовсе не о каких–либо структуральных реформах. Речь о приспособлении структуральных реформ.

Вопрос: что к чему приспосабливается? Чтобы это объяснить, сошлюсь на два источника. Один – Ян Варуфакис. Он в своей книге писал о рижском аде. Почему–то в Латвии ни о Варуфакисе, ни о том, как он описывает рижский ад, ничего не говорится и не пишется. Похожая ситуация с Майклом Хадсоном. Он писал о том, что в Латвии намечается так называемый стокгольмский синдром.

И теперь можно спросить: что к чему тут подгоняется? А приспосабливается все к формуле, которую в значительной мере представляет Международный валютный фонд. Но он лишь исполнительная институция. И Всемирный банк. Значит, если можно так выразиться, ничего не происходит в интересах Латвии. Происходит совершенно обратное. Между прочим, потому и разрушаются школьная система, высшее образование, а также наука.

Виктор АВОТИНЬШ