Ирина Мирошниченко: «Я дала понять Тарковскому, что я замужем!» — актриса об отношениях с великим режиссером

— Ирина Петровна, вы родились в тяжелое военное время, хотя вряд ли запомнили его — слишком были маленькой. Но родители, наверное, что-то вам рассказывали…

— Папа был в учебной военной части в Кубинке, и мама туда к нему приехала повидаться. Они ночевали в землянке, а когда утром вышли оттуда, оказалось, что никого нет в живых. Близко подошли немецкие танки, командиры всех подняли в бой, а ружья-то были учебные… Почти сразу в Кубинку подвезли пополнение и раненых.

Маме сказали: «Становись быстро к плите и свари что-нибудь. Больше некому этим заняться». Мама приготовила огромную кастрюлю еды. Потом папе сказали: «Сейчас на станцию придет товарняк, отправляйтесь с женой в эвакуацию». Но маме нужно было моего брата Рудика в Москве забрать. Дали ей полуторку, она на ней туда и обратно съездила, к товарняку еле успела. По перрону как раз шел папа с каким-то мешком.

Оказалось, там сахар целыми кусками, как тогда говорили — головами. Папе дали его с собой в дорогу. Ведь деньги во время войны почти потеряли смысл. Ценились продуктовые карточки и еда. Папу вскоре с поезда сняли и отправили на фронт, где он провоевал до Победы. А мама с Рудиком добрались до Сибири, минимум продуктов получали по карточкам и жили там отчасти за счет того самого сахара. Мама ходила на рынок и меняла свои вещи и сахар на еду.

И вот однажды она взяла мешок, а там набита вата, тряпки, какая-то бумага. Сахара нет! Она — к Рудику: «Это ты взял сахар?» А он: «Я раздал ребятам. Прости…» Для мамы это было как удар под дых. Она сама отличалась добротой и хлебосольством, но… Непонятно было, как дальше жить, как кормить сына и меня, которая только-только родилась…

А ведь я могла и не родиться. В Новосибирске, когда мама была беременна мной на раннем сроке, она встретила свою подругу, актрису Лидию Смирнову, с которой они учились вместе на курсе у Таирова. Они дружили. Годом раньше, когда Смирнова снималась в фильме «Моя любовь», мама дала ей для съемок белую заграничную футболку. Героиня Смирновой Шурочка практически весь фильм в ней ходит…

А тогда, в 1941-м, в Новосибирске находились съемочные группы «Мосфильма». И Лидия Николаевна предложила моей маме: «Катя, давай я и тебя устрою сниматься в массовку? Только для этого надо избавиться от ребенка. Ну зачем тебе сейчас его рожать?» Время действительно было настолько трудное, что никто маму не осудил бы, если она решилась бы на это.

Она потом мне признавалась: «Доченька, да, были у меня сомнения… Война. Папа неизвестно, вернется ли с фронта… Никаких вестей». Она пошла к какой-то знахарке, но в последний момент, когда она там все это увидела, быстро встала и как вихрь оттуда умчалась! И это мое, да и ее счастье! Мама меня любила безмерно, как и я ее. Всю жизнь…

— Это ваша мама воспитала в вас любовь к искусству? Наверное, ей хотелось, чтобы вы реализовали то, что не получилось у нее…

— Мама никогда мне такого не говорила: вот, у меня не получилось, значит, актрисой будешь ты. Но, может быть, энергетически, подспудно, мне это передавала. Мы с ней постоянно были вместе. Ходили в театр, на концерты, и мама мне объясняла, что сделано хорошо, как ей казалось, а что плохо.

А сколько она мне рассказывала! Какие имена называла: Охлопков, Завадский, Таиров, Алиса Коонен. Великие люди, которые теперь для нас стали легендами… И вот я поступила в Школу-студию МХАТ. Там мне очень пригодились ее рассказы и… французский язык, которому меня учили.

В театральной библиотеке я брала под расписку парижский журнал Cin-monde, читала статьи и рассматривала фотографии. Как выглядят французские актрисы, в каких ролях снимались, как одеты, как накрашены, какие у них прически, выражение глаз… Я все впитывала как губка. И это был уже совсем другой мир, чем тот, о котором рассказывала мне мама. Западный мир!

Я слушала французскую эстраду, песни Азнавура, Беко, Брассанса… Видела фильмы «Мужчина и женщина», «Рокко и его братья». И сам МХАТ, где я всю жизнь потом проработала, был уже совсем не тот театр, каким знала его моя мама.

В Школе-студии МХАТ зародился будущий театр «Современник», который создал Ефремов и его соратники, прежде всего Олег Павлович Табаков, Галина Волчек, Игорь Кваша… Да, там учился и работал Алексей Баталов, которого недавно, к огромному горю, не стало. Именно у таких людей я училась, как можно играть, не играя, а просто жить…

— Вступительные экзамены у вас принимали Высоцкий и Ялович. Но они ведь сами были еще недавно студентами, кто им позволил этим заниматься?

— Так народу пришла поступать тьма! Вот на отборочный тур и посадили выпускников, потому что педагогов просто не хватало, чтобы всех прослушать. Гена Ялович чуть-чуть старше Высоцкого, уже ходил такой маститый, серьезный — кстати, он сразу потом стал преподавать. А Володя только выпустился, он был более свободный, с совершенно голубыми шальными глазами.

И вот они оба мне стали советовать: «Все хорошо, только поменяй весь репертуар». Я их послушалась. Первый экзамен принимали уже преподаватели. Я им показала все то, что выучила по совету Гены и Вовы. И вдруг слышу: «Все хорошо, но надо полностью поменять репертуар». Тогда я побежала к маме, она предложила мне «Нунчу» Горького, а там же героиня — танцовщица. Красивое словечко…

И мама мне сказала: «Нужно представить, что у тебя в руках бубен, и ты на цыганский манер отбиваешь ритм и танцуешь под цыганскую песню». Так я и сделала. У опытного педагога Александра Карева, который нас прослушивал, глаза так и загорелись, и он меня принял. Это мамина работа, сто процентов!..

— Ирина Петровна, студентам ведь запрещено было в кино работать, а вы снялись у Данелии, в его культовой картине «Я шагаю по Москве»…

— Да, сниматься было, конечно, нельзя. Но при этом ты бежишь по коридору Школы-студии в девять утра, торопишься в аудиторию, а вдоль стеночки стоят женщины с блокнотами. И это все ассистенты режиссеров с «Мосфильма», с Киностудии имени Горького. Они кого-то вылавливают и спрашивают: «Девочка, хочешь сниматься в кино? Как твоя фамилия? Какой твой адрес, телефон?» Вот и меня так выловили…

Знаете, недавно Всеволод Николаевич Шиловский, который начинал преподавать на моем курсе, говорит: «А ты помнишь, как я тебя отпустил на съемки «Я шагаю по Москве»?» И тут я вспомнила. Именно потому, что он был молодой, начинающий педагог, я к нему и подошла с этой просьбой. Зная, что нельзя…

И он ответил: «Поскольку лето, иди, попробуй втихаря». Но, увы, втихаря не получилось: этот фильм посмотрели все. И даже мой крошечный эпизод не остался незамеченным. И я, конечно, крепко получила в институте за это…

— Знаю: было собрание, и вы плакали…

— Да, я очень испугалась! При мысли, что могу быть отчислена и все мои мечты рухнут, мне стало очень больно. А ведь это всего лишь один съемочный день, и то летом, когда все в отпуске. Мое оправдание на этом и строилось: не у кого было спросить разрешения. Как вы сами понимаете, Шиловского я не могла сдать.

Никому и никогда об этом не говорила — вот сейчас в первый раз. От отчисления меня спасали всем курсом. На собрании все студенты проголосовали за… строгий выговор! Это означало, что меня оставляют. С той поры я для себя четко усвоила: все, что ты хочешь скрыть, спрятать, обязательно потом станет явным. Лучше говорить правду. Самая простая истина! Увы!..

— А как случилось, что вы, уже почти выпускница Школы-студии, снялись у самого Андрея Тарковского?

— Тарковский — целая планета, целый мир, который встретился мне в простом и земном облике в кафе гостиницы «Националь» в центре Москвы, куда я забежала выпить кофе. Я уже была замужем, и у меня завелись в кармане кое-какие деньги, так что могла себе позволить чашку кофе с пирожным в обеденный перерыв, который нам давали с двенадцати до часу в Школе-студии МХАТ.

И тут я заметила за соседним столом молодого человека, пристально на меня смотревшего. Я стала намеренно подносить к губам чашку таким образом, чтобы было видно мое обручальное кольцо. Мол, незачем так смотреть, я замужем. Но он по-прежнему не сводил с меня глаз. Мне стало неловко, я засмущалась и ушла. На следующий день звонок домой: «Это говорят с «Мосфильма». Вы можете к нам приехать на фотопробу?»

Я приехала и в кабинете увидела Андрея Тарковского. Он спросил: «Вас, наверное, смутило, что я на вас ТАК смотрел? Просто у вас очень «иконописное» лицо. Я снимаю картину про великое и страшное время, фильм будет называться «Андрей Рублев». Мне нужен персонаж, Мария Магдалина. Вы знаете, кто это?»

Я искренне сказала: «Нет!» Потом меня стали фотографировать, делали разный грим, надевали парик с длинными волосами. И по ходу фотосъемки его ассистенты потихоньку рассказывали мне, кто моя героиня и что это за фильм. Тарковский посмотрел мои пробы и сказал: «Все! Это она. Подходит».

Потом было еще одно очень дорогое для меня событие, связанное с Тарковским. Хотя началось все со Школы-студии МХАТ. У нас был совершенно замечательный педагог по изобразительному искусству — Симолин. После его удивительных лекций мы мчались в Пушкинский музей, обходили там все залы. И вот я вошла в один зал, увидела фламандскую живопись и ясно осознала, что я все это уже где-то видела… Где-то «в прошлой жизни», может быть, несколько веков назад. Странно…

Много позже я прочитала в одном американском гороскопе, что «в прошлой жизни» я была фламандцем и коком на корабле. Понимаю, смешно… Но уже тогда, без гороскопа, я сразу влюбилась в картины фламандских мастеров. Можете себе представить, как я была счастлива, когда мне предложили поехать на Неделю советского фильма в Бельгию! Да еще и с Тарковским (и с представителем Совэкспортфильма). И там — фантастический успех фильмов «Дядя Ваня» и «Андрей Рублев».

А тогда мы очень много разговаривали с Андреем. Для него Бельгия, конечно, тоже была особая страна: он очень любил картины Брейгеля. Как-то мы ехали из Брюсселя в Брюгге на машине. У Тарковского на коленях был альбом со всеми работами Брейгеля, который ему подарили. И вот он ехал, открывал страницы и смотрел по сторонам, восхищаясь: «Боже мой, все как у него! Абсолютно те же самые пейзажи! Вот ветряная мельница, посмотрите…»

Через много лет, когда я приехала в Париж, нас повезли на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. И вдруг я увидела простой деревянный крест и надпись: «Андрей Тарковский». Сердце сжалось. На этом кладбище есть такая услуга: ты платишь определенную сумму, и от тебя на могилу целый год будут приносить свежие цветы. Весь 1993 год я каждый день отдавала Андрею дань памяти и уважения.

Конечно, все эти люди, с которыми у меня так много связано, но которых уже нет, продолжают жить в моей памяти. Проезжаю по Тверской, мимо дома народного артиста Бориса Николаевича Ливанова, и будто вижу, как он выходит из арки ворот в коричневом плаще, шляпе, в белоснежной накрахмаленной рубашке… Прекрасно выглядит, гладко выбрит, глаза горят…

Идет с кем-то и что-то громко, размахивая руками, рассказывает… А вот в арбатских переулках мемориальная доска Ангелине Степановой. Боже мой! Это ее дом… Я ведь имела честь играть с ней во многих спектаклях. И частенько, когда мы гримировались перед ливановской «Чайкой», я вдруг слышала ее голос: «Ариша! Иди сюда! Ну расскажи, какие новости? Что сейчас модно? О чем сплетничают?»

Помню, как отмечали 100-летие МХАТа в 1998 году — Степанова уже давно там не играла, ей уже было далеко за девяносто, но Ефремов, естественно, пригласил ее на этот праздник… И вот в завершение его я вижу, как Ангелина Иосифовна стоит одна в кулисах и смотрит на сцену. Я быстро подошла к ней, взяла ее за руку, попрощаться, а ручка тоненькая-тоненькая, в два раза меньше моей.

Я даже почувствовала, как под моими пальцами бьется ее пульс. И тут меня осенило: я же сейчас в одном рукопожатии от Станиславского! Степанова была его любимой ученицей, да и Немировича-Данченко тоже. Они тоже брали ее за руку и чувствовали ее пульс. Как я теперь…

Надеюсь, что люди, которые прочтут эту статью, почувствуют мою любовь к людям, о которых я говорю, и мою благодарность за все, что они мне дали в этой жизни. И может быть, наполнятся атмосферой этого неповторимого времени…

(«7 дней»)