«Глиста в обмороке»: войну Юрий Никулин закончил в Латвии. Здесь сшил свой первый костюм

В его архиве есть фотография, сделанная в Джуксте 9 мая 1945 года. На обороте надпись: «Дорогому другу Ефиму от Ю. В. «Ты вспомни, товарищ, как вместе сражались…» Ст. Джуксте, 9.5.45 г.», и чуть ниже мелкими буквами: «В 6 часов вечера после войны».

Этот снимок Никулин подарил своему фронтовому товарищу из Ленинграда, впоследствии ставшему тоже артистом цирка, — Ефиму Лейбовичу. Вот что вспоминал Лейбович о последних днях войны: «Шли бои на подступах к Берлину. Но большая группировка немецких войск, прижатая к морю, оставалась в Прибалтике.

Третьего мая мы заняли огневую позицию в районе населенного пункта с романтическим названием Джуксте. Восьмого мая нам сообщили, что утром начнется общее наступление по всему фронту. Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые, потому что весь день строили, копали.

В нашей землянке лежали вповалку семь человек. Утром мы почувствовали какие–то удары и толчки. Открыли глаза и видим: по нашим телам, пригнувшись, бегает разведчик Володя Бороздинов с криком «А–а–а–а, а–а–а!». Мы смотрели на него и думали, уж не свихнулся ли он? Оказывается, Бороздинов кричал «Ура!».

Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуляции фашистских войск. Так пришла победа». В тот счастливый день Никулин и подарил другу фотографию.

Война для артиста началась еще в 1939–м — через месяц после того, как его призвали на воинскую службу, СССР объявил войну Финляндии. Юрий Никулин, как и многие его сослуживцы, написал заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем».

Бои шли совсем рядом, финны рвались к Ленинграду. Впрочем, участвовать в боевых действиях ему все же не довелось. Зенитная батарея Никулина находилась под Сестрорецком и охраняла воздушные подступы к Северной столице.

О своей воинской службе он вспоминал: «Ко мне поначалу некоторые относились с иронией. Больше всего доставалось во время строевой подготовки. Когда я маршировал отдельно, все со смеху покатывались. На моей нескладной фигуре шинель висела нелепо, сапоги смешно болтались на тонких ногах…» Спасало Никулина то, что он нисколько не обижался, а смеялся вместе со всеми.

На втором году службы будущий любимец страны, самый народный ее артист, заболел плевритом, и его после лечения в госпитале на время перевели с батареи санитаром в санчасть. Там он пробыл около года. В апреле 1941–го стал готовиться к демобилизации. Но попасть домой было не суждено — началась война…

Уже с первых дней батарея, в которой служил Никулин, открыла огонь по фашистским самолетам, которые прорывались к Ленинграду, закидывали Финский залив глубинными минами. В составе зенитной батареи Юрий Владимирович воевал до весны 1943 года, дослужился до звания старшего сержанта.

Затем дважды побывал в госпитале — после воспаления легких и контузии. После выздоровления его направили в 72–й отдельный зенитный дивизион под Колпином.

«Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям, — вспоминал артист о военном времени. — Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как тот страх проявляется. С одними случались истерики — они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне спокойно… Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком оторвало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто…»

После победы Никулин домой попал не сразу. Демобилизацию проводили в несколько этапов, и до него очередь дошла только через год после окончания войны. Он уволился из армии 18 мая 1946 года.
В его книге «Почти серьезно» есть воспоминания об этом периоде жизни.

«Гуляю по Риге в одно из увольнений, уже в мирные, послевоенные дни, и тут меня заметил патруль и забрал. Привели в военную комендатуру, а там таких, как я, полно. Фуражки наши поснимали и положили на стол. Мы стоим с обнаженными головами. Те, кто нас привел, надевают наши фуражки, примеривают на свои головы.

«Наверное, выбирают себе», — подумал я. Вдруг вошел чернявый старший лейтенант и с ходу, взяв фуражку, надел ее на голову и посмотрел в дверное стекло, как в зеркало. Я как ни в чем не бывало изрек: «Вот еще один пришел к шапочному разбору». Все засмеялись. Старший лейтенант тоже.

Он постепенно всех отпускал, заменяя фуражки на пилотки. Я остался последним. Получил пилотку… и десять суток ареста. Чернявый лейтенант оказался начальником гауптвахты. Правда, мне повезло: через три дня наступили Октябрьские праздники, и меня досрочно освободили и направили в часть».

Долгое время часть, в которой служил Никулин, стояла в Валмиере. «Из Валмиеры я послал родителям два бруска соленого масла, кусок сала, банку засахаренного меду — все это купил у местных жителей. Отправляя посылку, не очень–то верил, что она дойдет до Москвы — столица казалась далеким–далеким городом. Но родители все получили и прислали восторженное письмо».

Там же состоялся дебют Никулина–артиста. «В Валмиере вызвал меня замполит командира дивизиона капитан Коновалов и сказал: «Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай–ка организуй самодеятельность». Я охотно взялся за это дело. Обойдя все батареи дивизиона, выявил более или менее способных ребят.

К первому концерту мы готовились тщательно. Самому мне пришлось выступать в нескольких ролях. Во–первых, быть организатором концерта. Во–вторых, вести его как конферансье. В–третьих, быть занятым в клоунаде. В–четвертых, петь в хоре. В–пятых, стать автором вступительного монолога и нескольких реприз между номерами.

Я выходил перед публикой и говорил: «Как хорошо, что передо мной сидят артиллеристы. Поэтому я хочу, чтобы наш концерт стал своеобразной артподготовкой, чтобы во время концерта не смолкали канонада аплодисментов и взрывы смеха. Чтобы остроты конферансье, как тяжелые орудия, били зрителей по голове, а публика, получив заряд веселья, с веселыми минами на лицах разошлась по домам».

Бывал Никулин в Латвии и после войны. Приезжал на гастроли. Но поездки запомнились ему не выступлениями на манеже цирка — в Риге он сшил своей первый костюм.

«Я всегда знал, что некрасивый. Глиста в обмороке, — пишет он. — Худой, длинный и сутулый. Первый раз пошли всей батареей в баню перед войной, я разделся — все как начали хохотать! И я нисколько не обиделся. Мне даже было приятно, что у меня такая необычная внешность.

Свой первый костюм я шил в Риге, мы приехали туда на гастроли. В Риге шили здорово и дешево, старик Кио специально приезжал в этот город шить себе фрак. Пришли к портному, какому–то там Блинбауму, жена моя ему говорит: «Вы знаете, задача у вас трудновыполнимая, муж сутулый и долговязый, и одно плечо короче другого, с лошади упал, и сломанная ключица неправильно срослась…» Портной слушал, слушал и кивал: Ничего, ничего. У него просто фигурка оригинальная». И я после всегда так говорил».

А правильная фамилия портного была — Баренбаум. Прославился он не только тем, что сшил первый костюм Никулину. Одевал он и Утесова. Игорь Кио вспоминал об этом: «Надо сказать, при всех своих талантах Леонид Осипович не обладал одним качеством: его нельзя было назвать элегантным человеком.

Да, он был одет хорошо и аккуратно, но не умел как–то по–особому носить костюмы, выделяться. И вот мы привели его к Баренбауму. Леонид Осипович показал костюм, который был на нем, и попросил пошить ему такой же. Придирчиво осмотрев наряд Утесова, Арон Львович спросил:

— Кто вам шил этот костюм?
— О! Это хорошо знакомый всем московским артистам Затирко…
— Мне не нужна его фамилия, — сказал Баренбаум. — Я хочу узнать, кто он по профессии».

Прикол, достойный самого Никулина…

Илья ДИМЕНШТЕЙН