— Я помню войну, будто бы она началась вчера! — сообщает бабушка Лина, как с любовью называют 95-летнюю даму ее дети, внуки, правнуки. — Спрашивайте, я готова.
Обладающая четкой речью блокадного метронома, Эвелина Владимировна помнит про блокадное время все: вплоть до мерзкого запаха воды из Фонтанки, откуда она таскала домой воду той первой страшной зимой…
Кольцо вокруг Ленинграда замкнулось 8 сентября 1941 года, осада длилась 872 бесконечных дня. В тисках голода и холода тогда оказались 2 887 000 жителей, в том числе 400 000 детей. Гитлеровские войска выпустили по замерзающему городу 150 000 снарядов, сбросили больше 107 000 зажигательных и фугасных бомб. От голода и кровавого рикошета обстрелов погибли, только по официальным данным, свыше 641 000 человек. По вероятным — около 1 000 000.
О блокаде Ленинграда написано много. Тома. Но по-прежнему мало. Сегодня мы добавим пару правдивых страниц в эту незаживающую рану всемирной истории.
«21 июня я получила паспорт: радость!»
— Так случилось, что 21 июня 1941 года я получила паспорт и очень радовалась этому событию: ох, думала я, наконец-то исполнилось 16 лет, взрослая! На завтра был куплен билет в Витебск, где меня ждали цветущие липы и неделя безоблачного смородинного счастья у родных.
К тому моменту, окончив девять классов школы, я мечтала о поступлении в гидрометеорологический техникум. Все вокруг казалось светлым и радостным, несмотря на единственную юбку, которая обветшала от трехлетней носки и грозилась лопнуть на моей попе, не выдерживая более натиска растущего организма.
Наша семья, включая младшего брата Вовку, жила в коммуналке шестиэтажного дома на Фонтанке. Перебивались, кстати, с картошки на капусту — денег на более сытную еду не было. Да и откуда им взяться? Наш отец, белорус по национальности, пламенный большевик с 1917 года, за критику Иосифа Сталина в 1937 году, высказанную во всеуслышание на каком-то собрании, оказался в магаданских лагерях. То, что мы с Вовкой дети «врага народа», маме удалось скрыть. К счастью для нас всех. Мамочка каждую копейку зарабатывала трудно, и копеек этих вечно не хватало.
День 22 июня 1941 года начался просто замечательно, я радостно собрала чемодан в дорогу и вся была в предвкушении поездки в Белоруссию. Утро выдалось теплое, приветливое, солнечное. До отправления поезда оставалась пара часов.
Было 11 часов, когда из репродуктора на стене вдруг раздался голос народного комиссара иностранных дел страны Вячеслава Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза! Германия без объявления войны напала на Советский Союз. Войска ее перешли границу и вторглись на нашу территорию…»
Так я узнала, что война началась в 4.30 нападением германской авиации в том числе на Витебск, куда я чуть было уже не отправилась.
Выбежала на улицу, окна домов вокруг распахнуты, люди кругом возбуждены. Что будет? Как? Все как-то сразу сплотились, соединились, каждый второй человек что-то говорил.
Страха не было. Только тревога. Так закончилось мое детство.
…
Фюрер принял решение стереть город Ленинград с лица земли. После поражения Советской России дальнейшее существование этого крупнейшего населенного пункта не представляет никакого интереса… <…> Предполагается окружить город тесным кольцом и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты, так как проблемы, связанные с пребыванием в городе населения и его продовольственным снабжением, не могут и не должны нами решаться. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения.
Из директивы начальника штаба военно-морских сил Германии №1601 от 22 сентября 1941 года «Будущее города Петербурга».
…
125 блокадных граммов с огнём и кровью пополам
— Как мы жили? Как все вокруг. В нашу квартиру на Фонтанке за месяц понабились девять(!) человек: до нас добрались беженцы — родные сестры матери со своими детками. В нашей семье принято помогать друг дружке; так было тогда, так происходит и сегодня. Моя любимая двоюродная сестричка Валечка, живущая теперь тоже в Риге, была в нашем блокадном колхозе совсем еще маленькой девчушкой…
С 18 июля, еще до начала блокады, начали отоваривать продуктовые карточки; хлеб выдавался каждый день.
С 8 сентября нехватка еды стала ощущаться как-то сразу. Начался голод, весь ужас которого мы в полной мере ощутим уже через месяц. Запасов продуктов мы с мамой, как большинство ленинградцев, не держали, в кладовке не имелось ничего, кроме соли, которая позже сыграет злую шутку с моим братиком…
Фашист прекрасно знал, что бомбить: два дня, 10-12 сентября, горели Бадаевские склады — главные закрома города… С того дня в Ленинграде оставалось хлебного зерна и муки на 35 суток, крупы и макарон — на 30 суток, мяса и мясопродуктов — на 33 суток, жиров — на 45 суток, сахара и кондитерских изделий — на 60 суток. Это я уже потом прочитала в газетах, а тогда хлебную суточную норму хлеба снизили сразу, а потом это делали еще пять раз…
С 20 ноября все девять человек нашей семьи — вернее, каждый из нас — получали по 125 граммов в сутки; столько полагалась как служащим, так и детям. Хлеб казался таким вкусным, хотя пекли его из всего, что находили. Знаю, что в ход шли даже вытряски из мешков и мучной смет, собранный в цехах и складах со стен и из-под половиц, обойная — самая грубая — мука. Лузга, жмых, сосновый луб, солод, овес, пищевая целлюлоза, березовые почки — в разные моменты все это было в составе хлеба.
Зажимая в кармане девять продуктовых карточек, я волоклась (уже слабела физически) по утренним, темным еще улицам к магазину, чтобы отоварить это богатство, и молилась Богу, хотя была неверующей комсомолкой и атеисткой: Господи, не дай погибнуть… За карточки убивали. А потом, когда уже шла домой с хлебом, просила Господа дать сил не съесть все разом. Ни разу крошки чужой не взяла, но искушение было.
Съедала я свой кусочек хлеба моментально, за один присест. Запивала трапезу кипяченой водой, которая отдавала мочой (в Фонтанку стекали все понятные стоки центра). Моя двоюродная сестренка Валечка умудрялась растянуть заветные 125 граммов на весь день, сидела как птичка на диване и отщипывала от кусочка по крошке — представляете, какая выдержка была у ребенка?
«Как нас спасли немецкие антифашисты»
— Немцы бомбили Ленинград педантично, со знанием дела, четко и беспощадно. Никто, правда, этих обстрелов уже не боялся; боюсь сказать, относились к разрывающимся бомбам почти равнодушно. Нет, не наплевательски, но рассудительно. Смысл пугаться? Люди спускались в подвалы и ждали отбоя воздушной тревоги. Молча — сил говорить с кем-то лишний раз не было.
Забыла сказать, что на второй день войны я отправилась в райком комсомола, чтобы попроситься на фронт. Меня, понятно, в силу возраста оставили в городе. Однако зачислили в комсомольский полк противопожарный обороны Ленинграда. По ночам мы с закадычной подружкой Тосей (19-летняя красавица потом умрет от голода) собирали зажигалки с крыш зданий, строили оборонительные заграждения, копали рвы, разбирали на дрова деревянные дома. Куда посылали, то и делали.
Однажды в площадку возле нашего дома угодил авиаснаряд, который должен был нас убить непременно. Воткнулся в крышу и точит хвостом, как сама смерть. Потом выяснилось, что напичкан этот фугас был пустыми гильзами и записками от антифашистов — немцев, которые, видимо, рискуя жизнью, таким образом спасли минимум полсотни людей от неминуемой гибели.
«Котлетка, которую у меня украли»
— Один раз в морозном декабре меня пригласили на обед в столовую. Как уж тетки об этом чуде договорились, не знаю по сей день. Мне по талону полагались крохотная котлетка из непонятно какого мяса и ложка черного гороха.
Когда принесли тарелку с этим богатством, мальчишка, который крутился вблизи нас, схватил котлету рукой и моментально проглотил. Видимо, совсем дошел паренек… Может, он не погиб? Из чужого рта не вытащишь еду, сама раззява, так и осталась ни с чем. Такое тоже было, но скорее как исключение. Ленинградцы в общей массе не теряли ни совести, ни лица. Мы с подружкой все время мечтали: вот после войны, когда настанет мирная жизнь, сварим и съедим сразу ведро каши или картошки — никак не могли определить, что же вкуснее…
Воды не было, электричества не было. Топились мы печкой-голландкой, на ней же грели воду (обменяли хромовые сапоги мужа одной из теток на пристройку-плиточку). Общественный транспорт встал в декабре 1941 года.
Время от времени мы ходили в Театр музкомедии, который, не поверите, работал всю блокаду и не закрывался. Давали «Марицу», «Трех мушкетеров», «Продавца птиц», «Любовь моряка»…
…
«Представляете, люди в зале сидят в ушанках, ватниках, тулупах, а на сцене веселятся женщины в декольтированных платьях и мужчины в легких костюмах…» — вспоминала легендарный завлит Музкомедии Марина Годлевская.
…
«Матросы мыли наши скелеты и плакали…»
— К зиме, когда стало совсем морозно и совершенно уже бессильно, тотально появились вши. Такое впечатление, что эти твари рождались прямо из твоей кожи… Бороться с этим ужасом не было никакой возможности, да и сил тоже.
И вдруг как-то нам говорят: в такой-то час будет открыта городская баня, а там — мыло и горячая вода! Женщинам можно посетить в такой-то час. Мы собрались, конечно. Деток взяли, саночки и отправились в баню.
Кто что напутал, не знаю, но когда мы разделись и стали намыливать свои кости (у всех женщин вокруг уже была дистрофия, цинга и все такое), с другого конца вдруг вошли молодые матросы. Мужчины впервые оказались среди мирных жителей блокадного Ленинграда. С улюлюканьем и шуточками они ворвались в моечную… и остолбенели. Они увидели наши бесполые тела — скелеты, едва передвигающие ноги. Вы представляете себе, что такое блокадные лица после цинги? Лица с язвами, фурункулами, отеками?
Помню, как матросики, оборвав гогот, молча бросились помогать мамам мыть детишек. Мыли также ослабевших женщин. Никому не было ни стыдно, ни скабрезно, ни смешно.
У меня какое-то время, на третий, наверное, год войны, еще слегка выпирал рахитичный живот и гремели кости… А вот зубы всегда были чудесные, странно, да?
«Брат, умирающий от голода, нашёл соль и съел!»
— Моей подружке Тосе предложили перейти пешком через замерзшую Ладогу, но она отказалась. Уже почти не ходила и вскоре умерла…
Братик мой, годом меня младше, тоже стал угасать. Ноги опухли у него. Лежал и не вставал уже. Однажды нашел соль в шкафу и съел ее — сколько конкретно, мы не знаем, мама нашла крупинки в его кровати. Он орал от боли.
Мы с мамой отдали Вове кусок хлеба, который хранился на экстренный случай; вот таковой и пришел. Когда мы ушли на работу, брат, который уже не выходил из дому, ушел куда-то… Мы его поискали, но больше не могли. Ночью его нашла врач, которая дотянула его, едва живого, до госпиталя. Скажу, что это был подвиг с ее стороны: трупы валялись повсеместно, никто их уже не трогал — ничем ведь не поможешь… Вовку накололи чем-то, диагностировали цингу и дистрофию, и через сутки мы забрали нашего мальчика домой. Медики нам сказали: «Вывозите юношу, иначе погибнет, не дотянет парень до лета», — и дали соответствующую справку…
Я вновь пошла в райком комсомола и попросила помочь: к тому моменту уже начали партиями вывозить самых слабых детей из блокадного города. Были какие-то щели, через которые кому-то удавалось выбраться.
Многие блокадники на моих глазах погибли от того, что в первый же день, когда человек получал вдруг шоколад или манную кашу, он переедал и в муках умирал.
Из десяти санитарных катеров, на которых нам следовало идти в Орджоникидзе (куда нас с Вовой направили в эвакуацию), четыре были уничтожены с воздуха. Нас судьба опять миловала. Более того, наше судно сменило курс, так как пункт назначения уже был взят немецкими войсками.
В результате мы оказались в Новосибирске, где жила еще одна наша тетя. Она нас откормила, и молодость взяла свое. Я отправилась в военкомат, и меня с некоторым опасением (тощая слишком была), но зачислили-таки в действующую часть — стенографисткой. Но эта часть истории моей жизни уже не про блокаду.
У меня был прекрасный муж, есть замечательные дети, внуки и правнуки. Сколько ни живу на этом свете, столько радуюсь.
Главное, детка, это мир. И хлеб на столе. И сердце в груди. Так и напиши.
P.S. Блокада была жестокой школой проверки на человечность, и моя героиня прошла ее с честью. Вот почему каждое слово, которое я сегодня здесь написала, выбирала очень осторожно и тщательно: невозможно в жизни таких людей что-то перепутать. Низкий вам поклон, Эвелина Владимировна! Дай бог вам еще жить и жить. Вы нам очень нужны!
Людмила ВЕВЕРЕ
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
2 мнения читателей
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.