Эйнарс Граудиньш: Вместо диалога власть выбирает насилие

— Что, на ваш взгляд, является основной подоплекой ареста Александра Гапоненко?

— Основная тема, на которую я бы хотел обратить внимание, это то, что у нас в стране за последние годы наблюдается стабильная и возрастающая тенденция, суть которой в том, что государство отказывается идти на диалог с населением, народом и обществом. Структуры власти не желают вести диалог. Вместо диалога между обществом и властью наша власть выбирает насилие. Что является исключительной чертой только тоталитарных режимов.

Повторяю: я не рассматриваю ситуацию лишь в контексте последних месяцев, недель или даже дней, когда задержаны несколько диссидентов, инакомыслящих людей, которые — это мое мнение — находятся в местах заключения без всякого юридического обоснования. Но репрессии в отношении людей, которые просто думают, которые пишут и говорят о том, что думают, — подобное я лично в Латвии за последние годы вижу первый раз.

Это какой–то переломный формат. Владимира Линдермана задерживали еще в 90–х годах. Не без провокаций. В его квартиру подбросили взрывчатку. У известного латвийского журналиста Юрия Алексеева как–то неожиданно нашли боевые патроны, что само по себе является чистейшим бредом, чистейшей провокацией.

То есть мы наблюдаем, что власть не только применяет насилие, но идет также и на провокационные действия, которые никак не укладываются в юридическое оценочное поле. Даже преследование у нас не происходит в рамках юридического поля. Это опять–таки характерная черта только тоталитарных режимов, где нет прав человека и демократических институтов.

Несколько лет назад силами Полиции безопасности (ПБ) Латвии, если не ошибаюсь, в Лиепае был задержан господин Грантиньш — один из основоположников движения «Хельсинки–86». Человек, имеющий германское подданство, награжденный орденом Трех звезд за вклад в независимость и свободу Латвии… И этого старичка… Да, он, возможно, странный, и я не поддерживаю его высказывания. Но! Это же не означает, что при задержании его надо прилюдно калечить. Здесь власть опять показывает, что нет юридического поля и закона в отношении тех, кого она преследует.

Я не говорю о том, что при задержании Александра Гапоненко, которому инкриминируют вроде только публичную деятельность, то есть выступления — посты или тексты в Сетях, на него надевают наручники, валят на грязный пол и держат в наручниках десять часов. Эти методы характерны, скажем, для спецслужб Ирана. Параллели надо искать там.

И я не считаю, что надо задержать, например, Владимира Линдермана за его, во–первых, совершенно легальное и открытое выступление на Вселатвийском собрании родителей учеников школ нацменьшинств. За это нельзя человека задерживать с применением спецназа, валить на автобусной остановке на землю, устраивать маски–шоу, когда люди в черных костюмах без знаков различия его волокут и кидают в не обозначенное каким–либо трафаретом транспортное средство.

То есть такими способами задерживают особо опасных преступников, террористов. Но не людей, которые высказывают свое (!) мнение на легальных общественных мероприятиях. Это нонсенс.

Дальше. Я категорически против того, что в этих всех ситуациях проводятся обыски. Зачем у Линдермана проводить обыск, если его обвиняют за публичное выступление? Каков смысл обыска? Только два варианта. Или что–то во время этого обыска подкинуть, или надеяться на то, что, может быть, найдется что–нибудь незаконное.

Если смотреть реально, то я думаю, что, если проводить обыск, в каждой третьей квартире Латвии теоретически наверняка можно найти что–то нехорошее. То, что сегодня происходит, не вписывается в юридическое поле, не вписывается в демократические понятия отношений власти и населения, гражданского общества.

Я, кстати говоря, удивляюсь, почему это депутаты нашего парламента от оппозиции не предлагают разработать правила отношений между населением и властью. Во–первых, мы должны четко понимать, что в стране существует политическая цензура. Хотя в нашей конституции записано, что политическая цензура запрещена, сегодня это уничтожено.

— Плюс политическая цензура, коли такая имеется, у нас выборочна, она окрашена по национальному принципу. Я читал и слышал, что сказали Владимир и Александр. Критику режима я заметил, но чего–то антигосударственного не увидел.

— Здесь все это происходит еще в контексте того, что этот год — год выборов. И у тех, кто у нас сейчас находится у власти, нет никакого социально–экономического предложения для электората, для населения. А страна реально находится в экономическом коллапсе.

Если посмотреть на наши внешнеэкономические, внутриэкономические, макроэкономические показатели Латвии, то наше государство сегодня — экономически–финансовый банкрот. Это однозначно, без вариантов. При этом у нас катастрофическая ситуация с демографией, и если сравнивать наши демографические потери, то они сравнимы лишь с ситуацией во времена Первой мировой войны.

Потому, чтобы не надо было никого валить на землю, мы должны на законодательном уровне заявить, что в Латвии есть политическая цензура, и определить вопросы, которые подлежат политической цензуре. Для примера: сегодня невозможно открыто вести дискуссию о роли и цели контингента войск НАТО в Латвии. Если мы начнем обсуждать эту тематику, гарантирую, что завтра нас повяжут.

Дальше. Мы не можем сегодня открыто обсудить вопрос Латгалии. Является она автономией в составе Латвии или нет? Вот поэтому мы и должны, во–первых, определить вопросы, которые касаются политической цензуры, во–вторых, мы должны юридически определить, что в нашей стране существует политический сыск, политическое преследование по политическим причинам и по политической мотивации.

Соответственно, мы должны тогда определить, кто проводит политический сыск, какие права и обязательства имеют структуры, которые проводят политический сыск. И с учетом того, что у нас сегодня реально уже есть политзадержанные и политзаключенные, должно быть законодательство о политически заключенных и задержанных. Здесь нет ничего оригинального.

Потому что, скажем, после 15 мая 1934 года это все в Латвии уже четко было. И структура, которая занималась политическим преследованием, называлась Политуправлением.

Мы должны об этом четко говорить, определять этому нормативную базу на уровне закона. Чтобы общество знало правила игры, знало красные линии — что можно, что нельзя. И если член общества какую–то красную линию нарушил, то он знает, что он подпадает под политическое преследование с последующим задержанием, заключением.

И там он находится как политзаключенный, который знает свои права и обязанности. Вот об этом мы должны говорить. Потому что если мы об этом не говорим, если мы читаем только нашу Сатверсме, то получается, что мы одна из самых демократических стран. А если параллельно смотрим на то, как у нас действуют спецслужбы, которые, кстати, действуют на основе судебных решений, картина другая. То есть здесь вопрос касается и судебной власти, тех конкретных судей, которые подписывают решения об обысках, задержаниях и т. д. Мы должны это все четко понимать.

— Но у нас появилось желание путем закона внедрить лояльность и патриотизм.

— Могу сразу сказать, что моя антипатия в этой стране принадлежит партии «Тевземей ун Бривибай/Вису Латвияй». Но я вынужден констатировать, что, к огромному моему сожалению, на законодательном уровне репрессивные кампании против инакомыслящих — и под этими инакомыслящими сразу понимать людей, которые занимаются проблемами Русского мира (защита русского языка, обучение детей в русских школах), — инициированы не ими.

Это партия «Единство» под руководством Солвиты Аболтини. Именно в ее время были приняты пресловутые изменения в Уголовно–процессуальном законе, которые касались преступлений против государства и когда стало модно задерживать людей.

При ней пытались в законах сделать поправки, которые даже критику спецслужб сразу переводили бы в юридическое поле, в уголовно преследуемое поле. То есть это все выросло из партии «Единство». Потому что руководство партии «Единство», когда она начала терять свои позиции, приняло решение, что они должны стать национальнее местных националистов. И так как у них тоже не было должного социально–экономического предложения, стало выгодно поднимать этот вопрос.

Но что странно… Все, в том числе оппозиция, проголосовали за эти идиотские поправки, которые не характерны для демократического государства. Только по одной причине — любой депутат боялся, что, если он проголосует против, ему могут прикрепить ярлык — агент Кремля. Понимаете — расчет на страх. Расчет на то, что мы находимся под постоянной угрозой военного нападения Российской Федерации.

Я очень сомневаюсь, что отцы–основатели, создатели Латвии образца 4 мая предполагали, что здесь будет именно такое. Я читаю воспоминания других политиков того времени. И они фактически как один удивлены тем, к чему мы сегодня пришли. Надо что–то решать. А чтобы что–то решать, надо иметь конструктивный диалог, а не валить людей на землю в наручниках.

— И разве подобное обращение с теми, кто думает иначе, множит силу и престиж самой власти?

— Да, есть диссиденты или инакомыслящие люди, которые не согласны с правящей политикой, не согласны с той идеологией, которая сегодня навязывается всему населению, всему обществу в целом и латышскому народу в первую очередь. Я готов по всем вопросам данной тематики открыто дискутировать на телевидении, радио, в прессе, где угодно и с кем угодно. Но я не могу дискутировать, потому что меня никуда не пускают. Кроме радио PIK, откуда меня пока еще не выгнали.

Конструктивный диалог здесь отсутствует. Но, может быть, я не прав? А с другой стороны, возможно, не права власть. Почему власть всегда права? И если я говорю, что она не права, то со мной не разговаривают, а применяют насилие.

Раз мы говорим о своей принадлежности к европейской, к западной цивилизации, к западным демократическим ценностям, то вряд ли эти демократические ценности заключаются в том, чтобы во втором десятилетии XXI века в европейской стране, повторяюсь, люди, не имеющие знаков различия, на остановке общественного транспорта валили человека на землю, заковывали в наручники, кидали в мимо проезжающий нетрафарированный микроавтобус…

Я не знаю, как это все стыкуется. В конечном итоге получается, что человек задержан спецслужбой страны за открытое выступление на легальном общественном мероприятии. Я не могу это все сопоставить. Возможно, я дурак.

— Я считаю это проявлением слабости власти. Очевидно, не только политикам, но и силовикам нечего предложить обществу по существу своей должностной ответственности.

— Это еще не самое главное и не самое страшное. Самое страшное — если какие–то силы или какая–то часть населения видит, что их права просто игнорируются, а вместо диалога им предлагают насилие, если часть общества, пусть даже меньшинство, не видит дальнейшего смысла в демократических формах диалога и парламентских методах политической борьбы, то, как показывает мировой опыт, в какой–то момент они могут (хотя бы отдельные индивидуумы) перейти к обыкновенной войне, которая называется «терроризм». Я очень не хочу, чтобы в Латвии произошло подобное.

А правящая власть сегодня делает все возможное, чтобы нагнетать ситуацию до белого каления. Может быть, такова на самом деле ее цель. Потому что если в Латвии начнется террор, то однозначно уже будет не до экономических решений, не до проблем демографии… Будет точно обозначен враг, и государство будет уже работать в другом контексте.

— Фактически это будет уничтожение национального государства. Латышского.

— Да, это уничтожение именно латышского национального государства. Это касается именно латышей. Например, сегодня гораздо больше закрываются именно латышские школы. И в сельской местности. Я сам из сельской местности, учился только в сельских школах.

Сельская школа — это не учебное заведение, это в первую очередь центр культуры. Центр именно национального менталитета, национальной идентичности. Ныне от этого ничего не остается. Русские школы — это только инструментарий накаливания межэтнического напряжения, чтобы отвлечь людей от общих проблем в стране. Но в первую очередь эти общие проблемы бьют как раз по латышам.

Потому что латышская идентичность и латышский менталитет в культурном плане не связан с городом. Мы все вышли из хлевов. И это было не так давно. Всего полтораста лет назад. Поэтому сегодня уничтожение именно сельской инфраструктуры, сельского образования, сельского здравоохранения на самом деле есть нож в спину латышского народа со стороны нашей власти. Потому что убивают нашу идентичность и наши исторические корни.

— Вернемся к Александру. Вот мы ругаемся, что российские власти преследуют свою оппозицию. А в чем разница?

— Несколько лет назад мы в Латвии смотрели кадры, как в Минске люди в масках волокут по земле людей и кидают их в микроавтобусы. СМИ ужасались: давят свободу слова!

Теперь вопрос: чем мы отличаемся? Ничем! Еще вопрос: что же у нас в стране? Диктатура? Это, конечно, сказано с некоторой долей сарказма, но ситуация настораживает. Ведь неоднократно был предложен открытый диалог. Я всегда за конструктивный диалог, а не за насилие.

Я готов разговаривать с президентом страны, я готов говорить с кем угодно по любым этим проблемам. И другие правозащитники готовы это делать. Мы можем объяснить свои взгляды, свои мнения, представить свои аргументы — и пусть другая сторона представляет свои. Но сегодня получается, что мы выражаем мнение, мы предъявляем аргументы, а взамен получаем наручники и тюремные камеры.

— Александр — негражданин. Может ли, скажем, Россия как–то поддержать его? Что вообще ради этого предпринимать?

— Я знаю Александра Гапоненко как человека исключительной порядочности. Я контактировал с представителями разных ветвей власти Российской Федерации, в том числе с Министерством иностранных дел, администрацией президента, с правозащитниками… И все необходимое в рамках юридического поля, что можно было сделать, наши соседи сделали.

Есть заявление МИДа России, есть разные заявления и письма, в том числе от Европейского союза, совета по правам человека при президенте РФ, от Московского бюро по правам человека. Но большого влияния на ситуацию Александра Гапоненко они не могут иметь по одной простой причине — Александр не является гражданином РФ. Поэтому, даже если смотреть международное право, задержание Александра Гапоненко является внутренним делом Латвийской Республики.

Но это не значит, что негражданин в Латвии не должен иметь юридической защиты.

Но я уверен, что через два месяца, если в нашей стране осталось хоть какое–то понятие о человечности и соблюдении нашей Сатверсме, Александр должен быть освобожден. Не знаю, почему, но я в этом уверен. И ни по большинству из начатых ПБ за последние десять лет уголовных процессов, которые она завела в отношении отдельных лиц по политическим причинам, нет приговора суда.

Люди оправданы, или уголовные процессы прекращены. То есть это свидетельствует о том, что состава преступления не было изначально, что это был политический заказ. Давайте вещи называть реально!

— Вы сказали — политический заказ. И потому, что ли, такое грубое исполнение? И еще вы допускаете, что Александр — сакральная жертва.

— Чтобы никто на меня не обиделся, я всегда использую слово «версия». Это слово, согласно закону, можно использовать, не называя никаких источников. То есть я придерживаюсь версии, что в данном случае не исключено, что ситуацию с Александром Гапоненко, самое главное — его самого, использовали втемную. Использовали определенные политические силы с целью получить символ сакральной жертвы и под этим символом громко шагать на парламентские выборы осенью.

Это выгодно как партиям, которые сегодня ассоциируют себя с Русским миром, так и тем партиям, которые себя ассоциируют с националистическими взглядами и защитой латышей. Это выгодно обеим сторонам. Преследование ПБ — это же самая лучшая реклама, которая для нас может быть. И деньги вкладывать не надо. Я не исключаю, что ради сохранения власти тут существует четкое соглашение. Но нужен дурак, который сидит.

Поэтому я и допускаю, что Александр был использован втемную и из него делают сакральную жертву. Потому что, к сожалению, чего–то другого, что можно было бы предложить нашему электорату как с одной, так и с другой стороны, я сегодня не наблюдаю. Я нигде не вижу развернутой социально–экономической программы. Везде игра на человеческое подсознание, на эмоции и… на взаимную национальную неприязнь.

— Но раз это выгодно обеим сторонам, какую проблему взаимности в связи с предстоящими выборами они этими действиями решают?

— Смысл этих действий — во–первых, деньги… Во–вторых, смысл — выборы Европарламента. В–третьих, смысл через эту кашу выбить Ушакова из Риги, но не из–за идеологических соображений, а ради того, чтобы латышский блок добрался до рижского бюджета, который составляет миллиард евро. Вот в чем фишка. И самая существенная борьба происходит не между партиями, а внутри партий.

Оппозиции же невозможно идти на выборы только с одним лозунгом: русским школам быть! Нужен социально–экономический пакет. Моя идея — создать блок левых сил, который идет на выборы не только под эгидой русских школ.

Виктор АВОТИНЬШ