«Допрыгалась!» — говорили Людмиле Гурченко в харьковском роддоме

«Когда начались статьи про мое аморальное поведение, про левые концерты, именно из Харькова, от земляков, я получала письма с таким содержанием: «Вы опозорили наш город», «Мы больше не пойдем смотреть ваши фильмы», «Выскочка!»… Такая вот «радостная» встреча земляков», — рассказала Людмила Гурченко в одном из своих последних интервью.

Недавно мы опубликовали рассказ мужа актрисы Сергея Сенина «Неизвестная Гурченко» — и он очень понравился читателям. А посему — вот еще материал об актрисе. — Ред. Итак, читайте интервью всеми любимой «Люси» режиссеру и телеведущему Владимиру Глазунову.

— Здравствуйте, Людмила Марковна!

— Та здрауствуйте! Я же как приехала с Харькова, таки я с вами, здрауствуйте!

— На самом деле у вас, наверное, давно уже никакого говора не осталось.

— Нет, ну я могу и по-другому. Здравствуйте, очень приятно. Добрый вечер. Спасибо, что вы пригласили… А насчет говора… Я самая последняя со своего курса избавилась от него, потому шо то, шо сделано у Харькови, сделано хорошо! Зато сейчас я в роли ничем себя не выдам. Но акцент этот — он всегда там, в душе.

Харьков, детство — это никогда не оставляло меня. Это было счастливое время. Моя жизнь с родителями, в харьковской школе, в музыкальной школе. А потом другой этап, другая жизнь. После «Карнавальной ночи» — борьба, война, выживание, терпение… Какое уж тут счастье!

Хотя нет. Наверное, больше всего я была счастлива, когда поступила во ВГИК. Представьте, всего пятнадцать молодых людей взяли, а ведь поступало больше тысячи. Все мы были восторженные, уверенные в себе, уже артисты — ну раз взяли-то! Про свои недостатки — это мы потом узнали.

Помню, как Тамара Федоровна Макарова устроила нам урок культуры. Как вести себя за столом — деликатно есть, пить, правильно пользоваться приборами. Я тогда первый раз в жизни увидела большой стол и кучу всех этих вилок, тарелок, ножей, салфеток. По пять ножей разных мастей! У нас дома был один нож. И три вилки, по числу членов семьи…

 

 

Несмотря на очень скромную стипендию, я выглядела всегда шика-ар-но, как говорил мой папа. Покупала какой-то ситец за три рубля, к нему присобачивала бабушкино кружево, и потом все ахали и охали: где купила? Брала безразмерные платья в комиссионках — вот и ткань, из них кроила. Когда меня спрашивали: «Ну откуда?» — я отвечала загадочно: «А это мне знакомые товарищи привезли из-за границы». Очень смешно, но мне верили!

— Вы очень рано начали сниматься…

— Да, я снималась в эпизодах крошечных. Моя самая первая фраза в кино была: «А я не затем пришла на завод, чтобы молчать!» Вот именно с таким чувством я и входила в профессию!

На третьем курсе меня взяли в «Карнавальную ночь». Счастье, которое потом совсем другим обернулось… Знаете, у меня ведь было мало шансов попасть в это кино, проба получилась очень неудачной. Наспех снял оператор, мою кандидатуру даже не обсуждали на худсовете. Но спасибо Пырьеву! Вот кто-то говорит: «Он запретил меня снимать в кино!»

А я могу сказать: «Он приказал снимать Гурченко в кино!» Я просто шла по коридору «Мосфильма», а он шел навстречу. Вдруг остановился и говорит: «Я вас где-то видел… На пробах «Карнавальной ночи», кажется…» Я ему сказала, что меня не утвердили. А Пырьев взял меня за руку: «Пошли!»

В меня поверили… Ну а дальше был успех! А почему — никто не понимал, просто в правильное время фильм вышел. И у меня случился вертикальный взлет… Вертикальный, сразу! Вчера студенточка, сегодня актриса, которую знает вся страна. И потом оттуда, с вершины, — бах, и вдребезги!

— Что все-таки произошло?

— Вот представьте, съемки кончились, и я в своем пальтишке езжу на троллейбусе в институт. Живу как обычный человек. И при этом получаю пачки писем, мешки! И каждый день у меня по три-четыре выступления где-нибудь, и все бесплатно. А с деньгами трудно, поскольку меня как снимающегося студента лишили стипендии, такие были правила.

На съемках же я получала зарплату. Конечно, зарплата 200 рублей против стипендии 26 рублей — здорово! Я сделала денежный перевод в Харьков, переехала из общежития в съемную комнату — и все! Деньги кончились, не осталось даже на такси, чтобы ездить поздно вечером с этих бесконечных выступлений.

 

Безотказная девочка, я бегала всюду, куда позовут. Про деньги даже не спрашивала. Но однажды ко мне подошел администратор и протянул конверт. Я думала, там очередное письмо. А когда дома распечатала — оказалось, деньги. Хозяйка квартиры говорит: «Наконец-то догадались! Тебе же нужно на что-то жить». И таких конвертов было потом, может, десятка два. Эти деньги помогали выжить.

Но в итоге меня вызвал редактор одной газеты и объяснил, что это какие-то левые концерты и неправильные администраторы, которые действуют незаконным путем. А я — артист-бесставочник, потому что еще учусь, мне по закону вообще не положена оплата. Я сказала: «Хорошо! Все поняла. Больше никогда». А на следующий день в этой газете появился фельетон «Чечетка налево» — об артисточке, которая берет голубые конверты, рубит, значит, бабло направо и налево. И все! После вертикального взлета началось крутое пике — вниз.

Однажды я вышла на сцену (потому что по инерции меня еще приглашали, хотя все меньше и меньше), исполнила песню из фильма. В зале гробовая тишина. Потом кто-то засвистел… Я сказала: «Извините!» — и ушла под стук собственных каблуков. Я всю жизнь это буду помнить!

Поддержали, конечно, родители. Спасли. Выкормили, выходили. Хотя не так-то легко мне им было объяснить случившееся. Что жизнь в Москве совсем другая. Что это не Харьков. И здесь по папиным указам и наказам не проживешь. Что время постоянно меняется, постоянно…

— Почему вы сейчас не ездите в родной Харьков? Там какой-то конфликт у вас был?

— Я очень тяжелое время пережила в этом городе, когда приехала туда после «Карнавальной ночи». Когда начались статьи эти всякие про мое аморальное поведение, про левые концерты, именно из Харькова, от земляков, я получала письма с таким содержанием: «Вы опозорили наш город», «Мы больше не пойдем смотреть ваши фильмы», «Выскочка!». Какие-то жуткие слова, жуткие…

Потом я приехала, и никто, кроме нескольких соседей из моего двора, не был этому рад. Например, одна знакомая сказала моей маме: «Вы, я слышала, дали 25 тысяч, чтобы Люсю приняли в кино? Если таких, как Люся, будут снимать, так шо ж хорошего можно в кино увидеть? Одни кости!» Такая вот «радостная» встреча земляков.

 

…После ВГИКа меня распределили на «Мосфильм». Но туда не брали без прописки. А прописку не давали, если ты не работаешь. Чтобы устроиться, меня знакомые прописали домработницей на девять месяцев. Мне в Москве выживать пришлось. А когда после «Карнавальной ночи» я приехала в Харьков, у меня было только одно желание — больше не выделяться, стать как все. Но не получалось как все. Потому что даже когда я легла в родильный дом, в палате меня все узнали и прямо при мне начали обсуждать — кто за меня, кто против, и общий вердикт был: «Допрыгалась!»

Дошло до того, что я стала стесняться называть свою фамилию. И с тех пор взяла на вооружение фразу: «Прощай, любимый город». Он любимый, родной, но люди… С людьми сложно!

— Сейчас, с высоты лет, как вы оцениваете, почему после «Карнавальной ночи» в кино у вас был такой долгий перерыв?

— Все время были пробы, пробы, пробы. Прихожу на «Ленфильм» или «Мосфильм», очень волнуюсь, сердце бьется. И сижу уже в костюме, в гриме, в очереди из других актрис несколько часов. Актрисы были очень молодые, многие еще не снимались. Пока до меня очередь дойдет, время, отведенное на пробы, кончается. Выходит режиссер, узнает меня, конечно: «А, это вы? Ну мы-то с вами профессионалы, вы ведь понимаете… Обязательно все сделаем, но завтра. Мы вам позвоним». И никто не звонит.

Потом, много лет спустя, я узнала, что кто-то там все время говорил режиссерам: «Она «спринтер». Не потянет большую роль. Эпизоды ей давайте». И так и получилось: там гавкнула, здесь прыгнула. Лишь бы заработать, потому что ребенка кормить надо, себя кормить надо, платить за жилье, и выглядеть, и как-то одеваться… Но выбраться из этих эпизодов было невероятно тяжело. И как было пережить этот переход от прошлого блеска к нищете и безработице?

Никому не нужна! Никому! Не мое было время! Это же великое дело — попасть в свое время. А возраст уходил… Еще часто говорят: «Актрису взяли на роль, потому что она там с кем-то чего-то себе позволила». Подобные предложения от режиссеров обычно не произносятся — их можно прочесть в глазах. Слов не нужно.

Надо просто в ответ сделать глазки, посмеяться. А я ведь как? Сразу таким серьезным тоном: «В чем дело, товарищ?!» И режиссеры думали: «Да на черта она такая сдалась! Еще что-то разговаривает». И своего режиссера, который меня со всем этим принял бы, полюбил, не нашлось…

 

— А Никита Михалков?

— Никита — это чудо. Он прекрасен. Но я поняла, что это чудо не для меня. Не доросла! Он зверь. Актер-зверь! Съест и пуговицы выплюнет. Грандиозный актер, понимаете? И попав сниматься к Михалкову, надо было другую шкуру надеть, встроиться. С ним очень тяжело работать. Блистательно, прекрасно, но тяжело…

— Людмила Марковна, а с кем вы дружили из актеров? Ну вот с Высоцким, например?

— Я же знала его молодым, неизвестным, начинающим. Помню, мы с ним в начале 60-х шли от «Современника» после спектакля в гостиницу «Пекин», в ресторанчик, где все актеры собирались. Высоцкий тогда сидел без работы, а я была актрисой театра, но играла девушек. Это не про возраст. Просто в афишке было написано: «Девушка — Л. Гурченко», — и таких «девушек» я переиграла очень много. В это самое время меня перестали узнавать на улице. Совсем! Забыли. И если вдруг кто-то кричал: «О, Гурченко!» — значит, точно приезжий, у них память хорошая, москвичи уже похоронили меня.

И вот идем мы с Высоцким вдвоем, никто на нас не смотрит. И Володя вдруг говорит: «Вот видишь, Люся, тебя УЖЕ не узнают, а меня — ЕЩЕ не узнают». Я посмотрела на него с обидой и вдруг поняла: как же он верит в свою судьбу! Очень нежный, добрый человек…

А еще один человек, который был мне по-настоящему близок, — это Вася Шукшин. С ним мы ездили в Италию от Союза кинематографистов, он был с Лидой Шукшиной. Как раз в это время вышла «Калина красная», в Италии этот фильм тоже показывали. И Васю там, конечно, в связи с этим узнавали. А он приехал в Рим в куртке своей кожаной поверх рубахи, в брюках, заправленных в сапоги. Сильно бросался в глаза, конечно…

И вот решили мы посмотреть Сикстинскую капеллу. Шукшин зашел, все сразу схватил взглядом и говорит: «Лида, пойдем домой!» Она ему плачущим голосом: «Вася, куда домой, ведь мы ж в гостинице живем!» То есть прямо такая сцена из фильма «Печки-лавочки». Для них гостиница не дом… А сопровождающие заволновались: что, не понравилась товарищу Шукшину Сикстинская капелла? Да понравилась! Но надо знать его скупость на эмоции. Ходит, молчит… Он был настоящий!

Помню, мы ехали в автобусе от Рима по солнечной трассе. Водила смотрел на нас снисходительно: мол, ну русские, дурачки. Пел «Санта-Лючию» и рассказывал нам об оперном репертуаре. Будто мы оперы не знаем и знать не можем. У нас же только медведи, водка, балалайка… Меня такое зло взяло! Я отобрала микрофон у экскурсовода и спела «Майскими короткими ночами».

И тут Вася Шукшин как заплачет, в голос! И говорит: «Господи, как же домой хочется!» Вот тут-то я и поняла, что мы с ним одной группы крови. Что даже в Италии, которая, безусловно, достойна восхищения, мы хотим домой…

— В это время вы уже снова были нарасхват. Ездили за границу!

— Да, но возраст-то ушел! Я уже, конечно, была не та девочка. А тут еще на съемках «Мамы» я сломала ногу, понадобилось несколько операций. После первой в ноге у меня было 19 шурупов, которые держали осколки кости. На киностудию приезжала с палкой, в кадре стояла на одной ноге. Терпела эту боль адскую! И все равно для меня это были счастливые дни, когда я наконец нужна!

Потом мне говорили кинокритики: «А почему вы так много снимаетесь? Куда столько работы набираете?» А я объясняла, что как люди после блокады в Ленинграде не могли наесться и хлеб никогда не выбрасывали, постоянно делали какие-то запасы — так и я. Думала: я сейчас откажусь, а вдруг опять начнется простой? И сколько раз выходила на съемку и больная, и когда что-то у меня случалось…

Но у меня есть закон: зритель ничего не должен знать ни про твое хреновое настроение, ни про болезни, ни про сломанные ноги, ни про то, что ты устала, что тебя муж бросил… Не дай бог! Моя миссия — это делать вот так: «Ха!» Дарить хорошее настроение, радость…

 

— Но вопреки вашим опасениям вновь заработанный успех уже никуда не ушел…

— Да что ты! Опять стало тяжело в перестроечное время, уже в конце 80-х, а тем более в начале 90-х. Опять, что бы ты ни делала — не нужно, несовременно, время ушло. И у меня снова наступила апатия, равнодушие ко всему. К тому ж новая пресса, новые законы, тебя полощут в газетах. Я вообще не знаю ни одного человека, которого бы не обхаяли… И в то же время возраст уже, и я поняла, что какие-то мечты уже никогда не сбудутся.

…Хочется сказать всем людям: если вам плохо — знайте, и это пройдет! Кризис? Так мы после него присядем, посидим и в нормальную жизнь войдем. Все будет хорошо!

Подготовила Анжелика ПАХОМОВА.