Что опаснее — ГМО или страх перед ними?

«Я сейчас ездила читать научно-популярные лекции в Екатеринбурге и Перми. Темы были в обоих случаях – эволюция и ГМО, — пишет Ася Казанцева, корреспондент ВВС. —  Аудитория в обоих городах была большая – человек по 200. Вопросов задавали много, все хорошие и интересные. Не было ни одного возмущенного гражданина, который рассказал бы мне, что я агент Монсанто, и что человека создал Бог шесть тысяч лет тому назад. Это ужасно.

Ключевая проблема популяризации науки в том, что мы все время занимаемся агитацией для своих. Мы рассказываем о том, что ГМО безопасны, людям, которые и так в этом не сомневаются. Эти люди, что удивительно, приходят на лекции, внимательно слушают, остаются довольны. Такая деятельность приносит много удовольствия всем заинтересованным сторонам, но практически никак не влияет на общество.

Любой посетитель моих лекций прекрасно без них бы обошелся, потому что прочитал бы примерно то же самое в английской Википедии, в научно-популярных книжках, в исследованиях-первоисточниках.

Опросы общественного мнения показывают, что вообще-то в России всё довольно грустно с уровнем научной грамотности. В 2011 году 47% респондентов были согласны с утверждением «Обычные растения – картофель, помидоры и т.п. – не содержат генов, а генетически модифицированные растения – содержат».

В 2013 году только 26% опрошенных согласились с тем, что человек произошел от обезьяны в результате эволюции (к формулировке можно придраться, но все альтернативные варианты не имели вовсе никакого отношения к реальности).

В конце концов, объем продаж гомеопатического препарата от гриппа, представляющего собой сахарные шарики со смутным воспоминанием о печени утки, составил в 2012 году 2,65 млрд рублей, и вряд ли с тех пор ситуация изменилась к лучшему. Но дело в том, что все эти респонденты и не ходят на научно-популярные лекции, им это в лучшем случае неинтересно, а в худшем они даже не подозревают, что существует такая форма досуга.

Между Сциллой и Харибдой

Недавно один возмущенный человек не поленился записать 20-минутное видео о том, что моя книжка псевдонаучна. Я там пишу в главе про прививки: «Авторы с уверенностью утверждают, что никакой связи между вакцинацией и расстройствами аутистического спектра не существует». Ссылаюсь я при этом на научную статью, которая действительно называется «Vaccines are not associated with autism» («Вакцины не ассоциированы с аутизмом»), но в этой статье есть формулировка «this meta-analysis provides no evidence of a relationship between vaccination and autism or autism spectrum disorders» («мета-анализ не предоставляет никаких доказательств связи прививок с аутизмом или расстройствами аутистического спектра»). И это, соответственно, вызывает у критика, радеющего за науку, серьезное возмущение: надо писать, что нет доказательств связи, а не писать, что связь отсутствует.

В принципе, я хорошо представляю себе систему координат, в рамках которой он совершенно прав. Есть только одна проблема: если переносить в научно-популярный текст все те оговорки, реверансы и предельно выверенные формулировки, которых требует формат текста научного, то получится книжка такой же сложности, как исходные статьи. Вообще непонятно, кому такая книжка может быть адресована – люди, настолько замороченные на научной корректности, как правило, без проблем читают первоисточники, а люди, которым сложно читать первоисточники, не осилят и подобную книжку. Но в целом я огорчаюсь, конечно, потому что ситуация безвыходная.

Популяризация – это такая область, где ты заведомо никому не нравишься. Как только ты начинаешь упрощать, профессионалы возмущаются, что ты упускаешь принципиально важные детали. Привет, Сцилла! Как только ты начинаешь оговаривать все принципиально важные для профессионалов детали, тебя перестает воспринимать аудитория, и вся твоя деятельность вообще теряет смысл. Привет, Харибда!

Каждый научный журналист ищет свой собственный фарватер между этими двумя чудовищами, и большинство из нас – мы все обладаем естественнонаучным образованием и разделяем светлые идеалы научного подхода – остается ближе к понятной и безопасной Харибде. Так мы сохраняем уважение коллег. Так мы сохраняем самоуважение. Так мы остаемся в зоне комфорта. И так мы ни черта не делаем для того, чтобы выйти на широкую аудиторию. Ту аудиторию, которой действительно нужно просвещение.

Победить дракона, не став драконом?

Вот как пишет о генномодифицированных продуктах антинаучная Ирина Ермакова: «ГМО по определению не могут быть безопасными».

Вот как пишет о них Всемирная организация здравоохранения: «Различные генетически модифицированные организмы включают различные гены, вводимые различными путями. Это означает, что оценку отдельных ГМО-продуктов и их безопасности следует проводить на индивидуальной основе, и что нельзя делать общие заявления о безопасности всех ГМО-продуктов. ГМО-продукты, в настоящее время поступающие на международный рынок, подверглись оценкам безопасности и вряд ли представляют угрозу для здоровья человека. Кроме того, не было обнаружено никакого воздействия на здоровье человека в результате потребления таких пищевых продуктов широкими слоями населения в странах, где они одобрены. Постоянное проведение оценок безопасности на основе принципов Кодекса Алиментариус, и, по возможности, адекватного пострыночного мониторинга должно создать основу для проведения оценки безопасности генетически модифицированных пищевых продуктов».

Угадайте, кого из них проще понять аудитории?

На самом деле, то, что пишет ВОЗ, означает «ГМО безопасны». Но она – серьезная организация, и она не может себе позволить такую формулировку. Именно поэтому в любых темах, где существует антинаука, крайне важна роль научных журналистов, которые могут позволить себе сказать именно это. ГМО безопасны. Гомеопатия не работает. Эволюция – это факт. В том, чтобы говорить, что дважды два – четыре, и заключается наша общественно значимая функция и гражданский долг.

Но как же это стремно, вы бы знали. Мало просто сказать правильную вещь – надо, чтобы тебя еще и услышали. Для этого приходится писать в глянцевые журналы, обливаясь холодным потом от того, как именно твой предельно простой текст дополнительно в четыре раза упрощает редактор. Для этого приходится наращивать личную известность, а это означает, что профессиональная репутация подвергается неожиданным ударам ежедневно: журналисты спрашивают тебя в интервью обо всем на свете, и ты отвечаешь обо всем на свете, не имея возможности в ту же минуту свериться с источниками, и иногда, разумеется, ты сам в ужасе от того, насколько некорректными получаются формулировки.

У тебя растет армия хейтеров, которые всё заметят и ничего не простят. Тебе приходят десятки личных сообщений, авторы которых воспринимают тебя как гибрид Википедии, церкви и районной поликлиники, и тебе хочется забиться в угол и выть от этого груза ответственности. Но иногда среди этих сообщений мелькает что-нибудь вроде «Ася, я посмотрел вашу лекцию и решил не начинать курить, хотя это делают все мои одноклассники».

И вот ты представляешь себе эту школу в маленьком городе, в которой в девятом классе уже все курят, и мальчика из этой школы, который смотрит на ютубе получасовой рассказ про ацетилхолиновые рецепторы. И вот на исходе восьмого года профессиональной деятельности ты с неожиданной остротой понимаешь, что всё это, кажется, действительно имеет смысл. Привет, Сцилла».