Рижский получил чин губернского секретаря, соответствующего армейскому подпоручику. Невелика птица, но лиха беда начало. Так поповский сын из Риги начал превращаться в русского ученого.
Потом была служба секретарем Святейшего синода, затем Берг-коллегия, а в 1802 году — избрание в Российскую академию. Можно было успокоиться. Петербург, чин коллежского асессора (майора по армейской классификации), Академия, известность, книги. Человеку под пятьдесят вполне позволительно решить, что жизнь состоялась.
Но тут началась одна из самых удивительных затей Александровской эпохи. Как почти все долгие царствования в России, она решительно делится на «до» и «после». До — перед нами просвещеннейший монарх, носитель всех мыслимых добродетелей, после… хоть святых выноси. Рижскому повезло жить в эпоху «до».
Харьковский университет на заре своего существования.
Он словно заглянул через голову своего века в будущее. Это тогда все элиты говорили и мыслили по-французски, оперируя одним понятным всем даже на подсознательном уровне языком. Потом будет иначе…
В 1807 году Рижский получил орден Святой Анны II степени и степень доктора философии. Его снова избрали ректором. Он продолжал преподавать, писать, переводить Цицерона, работать над «Наукой стихотворства». Казалось бы, теперь перед нами важный университетский сановник Российской империи.
Рижский приехал в Харьков туда, где университета практически еще не существовало. Когда его хоронили, университет уже был.
И это оказалось самым большим состоянием, которое сын рижского священника оставил после себя.