Известный советский писатель, тонкий знаток природы Михаил Михайлович Пришвин свои первые университеты проходил в Риге. И в прямом, и в переносном смысле. В 1893–м он стал студентом Рижского политехникума. Но закончить обучение не удалось: юношу арестовали и на год упекли в тюрьму — в Митаве, нынешней Елгаве.

В Ригу 20–летний паренек приехал из Тюмени, где окончил реальное училище. Родом он с Орловщины, из Ельца, а в Западную Сибирь его отправила мать: ее брат был в Тюмени большим человеком — владельцем крупной пароходной компании. Он не жалел средств, чтобы пригласить в училище лучших преподавателей России.

Александровское реальное училище гремело на всю Сибирь. Дядя, у которого не было детей, хотел, чтобы после завершения учебы племянник остался в Тюмени — продолжил его дело. Но Михаил решил дальше грызть плоды просвещения. Выбрал Ригу — местный Политехникум считался на рубеже веков одним из передовых вузов страны. Достаточно сказать, что среди его выпускников был основоположник советского ракетостроения Фридрих Цандер, а среди преподавателей — химик, лауреат Нобелевской премии Вильгельм Оствальд. Кстати, несмотря на название, это было высшее учебное заведение.

В Риге Пришвин поступил на химико–агрономическое отделение. Он увлекался химией, изучал труды Дмитрия Ивановича Менделеева, создателя теории органического строения химических веществ Александра Михайловича Бутлерова, самого Вильгельма Оствальда. Хотя о карьере ученого не помышлял — хотел после окончания учебы применять знания на практике: помогать матери в хозяйстве. Однако судьбе было угодно свести его в Риге с пропагандистом марксизма Василием Ульрихом. Тем самым сатрапом, по вине которого в сталинское время расстреляли миллионы людей и который в годы «больших чисток» был председателем Военной коллегии Верховного суда СССР. Но тогда Ульрих еще не был «жабой в мундире с водянистыми глазами», как описывали его некоторые коллеги, а начинающим революционером с горящими глазами…

В Риге действовала подпольная организация — «школа народных вождей». Там Миша познакомился с модным тогда марксистским учением, читал «Капитал», переводил с немецкого книгу Августа Бебеля «Женщина и социализм», «Анти–Дюринг» Фридриха Энгельса, стал членом социал–демократического кружка.

«Марксисты меня соблазняли верой в знание, готовностью к определенному и немедленному действию», — объяснял он впоследствии свой выбор.

Будущий писатель не ограничивался лишь теорией и чаем у самовара на нелегальных квартирах. Вел он и «разъяснительную работу» среди рабочих рижского чугунно–литейного машиностроительного завода «Рихард Поле», называя предприятие «вратами обмана». В 1897 году вместе с единомышленниками участвовал в рейде по… публичным домам. Устроили в домах терпимости настоящий разгром — чтобы несознательным людям больше не повадно было туда заглядывать.

Сложно сказать, какие бы еще подвиги совершили воспитанники «школы народных вождей», но в 1897 году большинство из них повязали. Уроженца Ельца подвела неопытность. Во время поиска крамольной литературы в студенческих шкафах и столах институтское начальство установило, что рукописи нескольких переводов Карла Маркса, переводы книг «Женщина и социализм» Бебеля и «Анти–Дюринг» Энгельса принадлежат Пришвину. Его арестовали по обвинению в «государственном преступлении».

В секретном письме за № 2012 начальника Лифляндского губернского жандармского управления полковника Прозоровского директору Рижского политехникума Густаву Гренбергу от 8 октября 1897 года сообщалось: «Имею честь сообщить Вашему превосходительству, что студент вверенного Вам института Михаил Михайлов Пришвин привлечен к дознанию в качестве обвиняемого в государственном преступлении и содержится под стражею в Лифляндской Губернской тюрьме».

На письме — резолюция Гренберга: «Отметить в черной книжке». Позднее он вспомнил об этой записи. А пока шло следствие, «смутьяна и вольнодумца» препроводили в одиночку Митавской тюрьмы. Целый год провел он там. О ходе следствия, о тюремных «прелестях» писатель позднее напишет в романе «Кащеева цепь». «Михаила Алпатова арестовали в самом начале, допросили. Обещали свободу, если сознается, грозили… Он выбрал себе самый досадливый для следствия путь — отвергать решительно все. Убедившись, что из него ничего ни выпытаешь, его отправили в образцовую тюрьму».

В романе описывается «образцовая тюрьма»: жизнь «под волчком» — глазом для подсматривания — в течение года. Бумагу и чернила узникам не выдавали, библиотеки в тюрьме не было. Дело Пришвина и его восьми товарищей вел «специалист по дознанию» товарищ прокурора Рижского окружного суда Трусевич (в романе Анацевич), будущий директор департамента полиции. Беседуя с Пришвиным, он уговаривал его не жертвовать собой «совершенно напрасно» ради рабочих, предлагал для прочтения «случайно» принесенную книгу на немецком, добавляя: «Вы им, конечно, владеете». В ходе следствия Михаил заявлял, что немецким не владеет и поэтому переводить не мог…

В начале 1898–го революционера освободили. И выслали на родину — в Елец, под трехлетний надзор полиции. В Риге в Государственном архиве сохранился автограф «опасного смутьяна» — фрагмент письма от 1 июля 1898 года на имя директора РПИ. Пришвин интересуется: «Есть ли какая–нибудь надежда вновь поступить в Политехнический институт? И если теперь нет, то, может быть, по окончании надзора?» Гренберг не забыл о черной книжке. Однако, чтобы все получилось пристойно, он решил действовать чужими руками — обратился в полицейский департамент Петербурга. «Принятие его (Пришвина) в число студентов названного учебного заведения… представляется нежелательным». 4 января 1899 года Пришвина, наконец, известили, что ходатайство «не может быть удовлетворено».

Представляете, если бы сегодня молодого человека, студента, арестовали за так называемую антигосударственную деятельность (а у нас под это подпадает даже ношение советской символики). Его бы в три счета выставили из вуза. И никаких прошений. А тогда за реальную антигосударственную деятельность могли вновь принять на учебу. Такой вот «оплот монархии» и «деспотизма»!

Пришвин вернулся в Елец. Конечно, обидно — почти накануне получения диплома. Но сам виноват. Много лет спустя писатель вспоминал:

«После окончания срока высылки я уехал в Германию. Изучал здесь все и кончил курс агрономии в Лейпциге. По окончании курса попал в Париж… Марксизм владел мною все–таки лет десять всего, начал он рассасываться бессознательно при встрече с многообразием европейской жизни (философия, искусство, танцевальные кабачки и проч.), и то чувство самости, которое охватило меня, когда я после нескольких лет агрономической деятельности в России нашел в 30 лет свое призвание в литературе».

Старший наставник Пришвина по Риге Василий Ульрих так и не излечился от марксизма. К чему это привело — хорошо известно. Жаль, что не для него самого — для тех миллионов, которые при его участии ушли в никуда…

Илья ДИМЕНШТЕЙН.

Урок для Пришвина: за что будущий писатель угодил в Елгавскую тюрьму?